Храм Илии пророка - <
Выделенная опечатка:
Сообщить Отмена
Закрыть
Наверх

Липаков Е. В. АРХИПАСТЫРИ КАЗАНСКИЕ


 Архипастыри Казанские 1555-2007


Архипастыри Казанские

 

 

 

Предисловие.

 


 

На территории Республики Татарстан, границы которой совпадают с границами Казанской епархии, христианс-тво появилось уже в первые века нашей эры, тогда же, когда и во всей Европе. В период Великого переселения народов – в III-VII вв., оно было уже достаточно широко известно. Об этом свидетельст-вуют находки нательных крестиков и других христианских предметов в захоронениях, городищах и селищах разных археологических культур этого периода.

 


В 922 году официальной религией Волжской Булгарии, государства, располагавшегося в южной части нынешнего Татарстана, стал ислам, проживали здесь и христиане. Так, согласно летописям, в 990 году киевский князь Владимир послал к булгарам миссионера Марка Македонянина; по летописному известию, крещение приняли четыре булгарских князя с семьями. Один из археологических памятников города Болгара получил название «Греческая палата» – это была, скорее всего, Православная Церковь.

После монгольского нашествия территория нынешнего Татарстана вошла в состав Золотой Орды. С 1261 года века в Золотой Орде действовала Сарская и Подонская епархии Русской Православной Церкви, кафедра правящего архиерея располагалась в столице – городе Сарае. Ему подчинялись и храмы, располагавшиеся в Волжской Булгарии.

Казань впервые упоминается в летописи в 1276 году в связи с тем, что хан Менгу-Тимур отдал «Булгарскую и Казанскую землю» в удел своему зятю, князю Феодору (канонизирован как Феодор Ярославский Чудотворец). Возникновение Казанской епархии было обусловлено присоединением в середине XVI века к Российскому государству территории Среднего и Нижнего Поволжья.

Казанская епархия Русской Православной Церкви была учреждена соборным определением при Московском митрополите Макарии 3 апреля 1555 года, первым святителем земли Казанской определено было быть игумену Тверского Селижарова монастыря Гурию (Руготину), отправившемуся в Казань с архимандритами Варсонофием и Германом и “наказной памятью”: в крещение неволею не приводить, обращаться с иноверцами кротко, с умилением, жестокостей им не чинить, а при необходимости освобождать их от суда воевод и наместников. В иерархическом отношении Казанская епархия, относившаяся к Московской митрополии, заняла среди восточно-русских епархий третье место после Москвы (митрополии) и Новгорода (архиепископии). Первоначально она включала территорию Казанского ханства и окрестных районов, завоеванных в 1552 г., и Вятскую землю. В 1556 г., после завоевания Астрахани, в нее вошли все земли Среднего и Нижнего Поволжья, во второй половине XVI – начале XVII вв. – вновь присоединяемые территории Урала и Сибири.

В дальнейшем территория Казанской епархии сокращалась В 1602 были отделены земли Нижнего Поволжья (Астраханская епархия), в 1620 – Сибирь (Тобольская епархия), в 1657 – Вятская земля (Вятская епархия). В первой половине XVIII века территория Казанской епархии включала, в основном, территории созданных Петром I Казанской и Уфимской губерний. В 1780-е гг. границы епархий стали приводиться к границам новых губерний, созданных Екатериной II, и к середине 1790-х Казанская епархия включала новые Казанскую и Симбирскую губернии, учрежденные в 1789 году, с 1832 г., после создания Симбирской епархии – только Казанскую губернию.

Значительная часть территории нынешнего Татарстана в XIX – начале XX вв. входила в состав других епархий: Вятской (Елабужский, Менделеевский и Агрызский районы), Самарской (Бугульминский, Лениногорский, Альметьевский, Бавлинский, Ютазинский районы,) Симбирской (Буинский, Дрожжановский районы), Уфимской (Набережные Челны, Тукаевский, Мензелинский, Сармановский, Азнакаевский районы).

В первой половине 1920-х гг. границы Казанской епархии были приведены в соответствие с новым административно-территориальным делением Поволжья, в ее состав вошли Татарская, Чувашская, Марийская АССР. В 1946 году открыта новая Чебоксарская и Чувашская епархия, в 1993 году – Йошкар-Олинская и Марийская, и с этого времени Казанская епархия включает только территорию Республики Татарстан.

В дореволюционное время архиереи, управляющие Казанской епархией, носили титул «Казанские и Свияжские», кроме митрополита Гермогена, титулованного как «Казанский и Астраханский», митрополита Иоасафа – «Казанский и Болгарский», в 1795-1831 гг. казанские архиереи носили титул «Казанские и Симбирские». В советское время до 1950 года архиереи именовались «Казанскими и Свияжскими», в 1944-58 – «Казанскими и Чистопольскими», с 1958 – «Казанскими и Марийскими», с 1993 года, в связи с образованием самостоятельной Марийской епархии, титул правящего архиерея – «Казанский и Татарстанский».

С 1732 года Казанской епархией управляли архиепископы, а с 1738 по 1762 гг. – епископы: известный излишним рвением в насаждении христианства епископ Лука (Конашевич) и епископ Гавриил (Кременецкий). После миссионерских трудов Казанских просветителей процесс христианизации Казанского края почти прекратился, и только митрополит Тихон (Воинов), пребывавший на Казанской кафедре с 1699 по 1724 г., продолжил эту деятельность: с 1701 по 1795 гг. добровольно крестились 3683 черемиса, для новокрещенных было открыто 7 церквей и инородческая школа. Много потрудился на ниве духовной миссии иеромонах Алексий (Раифский), позже – настоятель Свияжского Успенского монастыря. В 1718 году была открыта школа для детей духовенства, преобразованная в 1732 году в Казанскую духовную семинарию. За время существования новокрещенской конторы (1731-1764 гг.) было крещено 406792 инородца, всего же к началу XIX века в Казанской епархии насчитывалось 575 тысяч крещенных чуваш, мордвы, черемис, татар и вотяков. Частично это объясняется правительственными льготами, которые привлекали иноверцев к крещению. Насильственные же меры, бывшие большей частью частной инициативой отдельных архиереев, приводили к массовым отпадениям от христианства.

 С 1744 года казанский архиерейский приказ преобразовался в Казанскую духовную консисторию. По штатам 1764 года Казанская епархия была причислена ко 2-му классу. Штатных монастырей в Казанской епархии стало 11: один – первого класса (Свяжский Успенский мужской монастырь), два – второго класса (Спасо-Преображенский мужской и Казанско-Богородицкий женский), восемь – третьего класса, другие монастыри были оставлены заштатными (то есть существовали без казенных дотаций, только на епархиальные средства). В 1782 году в Казанской епархии насчитывалось 1117 церквей (для сравнения: Московская епархия имела только 814).

Кроме епархиальных архиереев в управлении Казанской епархией участвовали викарные епископы. Первым возникло Свияжское викариатство в 1799 году (но в 1822 году было отменено), затем – Чебоксарское (1853 г.), Чистопольское (1899 г.), Мамадышское (1907 г.). Все викарные епископы проживали в Казани, Чистопольский был ректором академии, Чебоксарский – настоятелем Кизического монастыря, Мамадышский – Спасо-Преображенского, в ведении их находились «инородческие» приходы и миссионерская деятельность.

Важнейшими событиями в жизни Казанской епархии были обретение в 1579 году Чудотворной Казанской иконы Божией Матери, участие казанцев в ополчении Минина и Пожарского по благословению патриарха Ермогена, бывшего Казанского митрополита, и всероссийское прославление Казанской иконы Божией Матери. Именно святителю Ермогену принадлежит заслуга составления описания чудесного обретения Казанской иконы Божией Матери (в чем он сам участвовал) и чудес от этой иконы. Казанская икона Божией Матери была обретена 8 июля 1579 года (при архиепископе Иеремии) десятилетней девочкой Матроной. Новообретенная икона крестным ходом была перенесена в храм священником Николо-Гос-тинодворской церкви Ермолаем (впоследствии – св. Патриархом Ермогеном), и очень скоро через этот образ были явлены мно-гочисленные чудотворения.

После святителя Ермогена Казанскую кафедру возглавил митрополит Ефрем, пославший в 1612 году ополчению Минина и князя Пожарского список с Казанской иконы Божией Матери. Именно этой иконе впоследствии приписывалось чудесное избавление Москвы от поляков (память этого события совершается в Русской Православной Церкви 22 октября по старому стилю (4 ноября по новому стилю). В 1613 году митрополит Казанский и Свияжский Ефрем венчал на царство избранного Земским собором царя Михаила Федоровича Романова, первого из Дома Романовых; подпись митрополита Ефрема стоит первой под Уложенной грамотой. В 1654 (по другим данным в 1656) году избавлением Казани от эпидемии чумы прославилась Седмиозерная икона Смоленской Божией Матери, в 1660-е гг. Свияжск и Казанский край прославила заступничеством от морового поветрия  икона Грузинской Божией Матери.

В 1723 году была открыта Казанская славяно-латинская школа, преобразованная в 1732 году в Казанскую Духовную Семинарию. В 1731-1764 гг. в епархии действовала Контора новокрещенских дел, занимавшаяся миссионерской деятельностью, благодаря чему в Православие была обращена основная часть чувашей, удмуртов и марийцев, правда, при этом применялись меры явно принудительного характера и приобщение к православной вере часто имело формальный характер, в быту этих народов сохранялись не только пережитки язычества, но и вера в многобожие, жертвоприношения животных и другие языческие обряды. В 1798 году в Казани была открыта Духовная Академия, но первая попытка ее создания не удалась, и в 1818 году она вновь была преобразована в Духовную Семинарию. Вновь Духовная Академия была открыта в 1842 году. Это была четвертая и последняя по счету духовная академия в России. Выпускниками и преподавателями академии были многие многие выдающиеся ученые, среди самых известных – философ Виктор Иванович Несмелов, церковный правовед Илья Степанович Бердников, историк Петр Васильевич Знаменский, ученый-ориенталист, историк, исламовед Гордий Семенович Саблуков.

При архиепископе Григории (Постникове) (1848-1856 гг.) в фонды Казанской Духовной Академии поступает древняя библиотека Соловецкого монастыря, в 1851 году учреждается “Православный Собеседник”, вокруг которого впоследствии сплотилась целая плеяда известных ученых: историки Е.А. Будрин, Ф.А. Курганов, А.А. Царевский, П.А. Юнгеров, Л.И. Писарев, В.А. Керенский, А.П. Щапов, правовед И.С. Бердников, этнографы, ориенталисты и миссионеры Н.Ф. Катанов, М.А. Машанов, Н.И. Ильминский, протоиерей Евфимий Малов, философ В.И. Несмелов и другие. Газеты “Известия по Казанской епархии” существовала с 1867 по 1919 гг., “Церковно-общественная жизнь” – с 1905 по 1917 гг. Расцвету духовного образования способствовало ректорство с 1895 по 1900 гг. епископа Антония (Храповицкого), будущего первоиерарха Русской Православной Церкви за границей. Помимо названных журналов в Казани в разное время издавались: “Миссионерский противомусульманский сборник”, “Миссионерское обозрение”.

Более 80 выпускников Казанской академии стали архиереями. 

Многим из тех, кто закончил Казанскую Духовную Академию в XX веке, архиерейский сан принес не почет и власть, а тяжкие испытания и мученическую смерть за православную веру. Среди канонизированных в 1990-е годы новомучеников и исповедников и последний ректор академии митрополит Анатолий (Грисюк), и выпускники архи-епископ Афанасий (Малинин), архиепископ Варсонофий (Лузин), архиепископ Виктор (Островидов), архиепископ Гавриил (Аболымов), архиепископ Герман (Ряшенцев), архиепископ Гурий (Степанов), епископ Иоасаф (Удалов), епископ Иоанн (Поярков), епископ Иов (Рогожин), епископ Ириней (Шульмин), епископ Иувеналий (Масловский), епископ Симеон (Шлеев), епископ Феодор (Поздеевский) и другие.

При архиепископе Амвросии (Протасове) (1816-1826) было открыто Казанское отделение Библейского общества для переводов Священного писания на местные языки. В 1814 году на татарский язык был переведен Новый Завет, а в 1819 году – первая из ветхозаветных книг (Бытие). С 11 апреля 1830 года при архиепископе Филарете (Амфитеатрове) (1828-1836), ставшем впоследствии Киевским митрополитом, была учреждена особая инородческая миссия. В 1847 году при Казанской Духовной Академии открывается переводческий комитет, в 1854 году – три миссионерских отделения. Для поддержки миссионерского образования 4 октября 1867 года было учреждено православное Братство святителя Гурия. Именно в это время развивается деятельность известного миссионера и переводчика, “апостола казанских инородцев” Н.И. Ильминского, трудами которого были открыты Центральная крещено-татарская школа (1864 год) и Казанская учительская семинария (1872 год).

Во второй половине XIX века в Казанской епархии сформировалась и развивалась миссионерская и просветительская система Николая Ивановича Ильминс-кого. Созданное по его инициативе Братство святителя Гурия стало центром переводов Священного Писания и духовной литературы на языки народов России, а Казанская учительская семинария, Центральная крещено-татарская школа сформировали кадры национальной интеллигенции и духовенства чувашей, татар-кряшен, марийцев, удмуртов, мордвы. В «инородческих» приходах стали совершаться богослужения на родных языках прихожан. Все это привело к подлинной христианизации народов Поволжья, преодолению пережитков язычества.

В 1909 году православных в Казанской епархии насчитывалось 1546844 человека, церквей соборных – 18, приходских – 636, домовых – 37, всего с монастырскими храмами – 739. Часовен насчитывалось 336. Духовенства: протоиереев – 33, священников – 770, диаконов – 279, псаломщиков – 770; церковно-приходских попечительств – 609, церковных школ двуклассных – 7, одноклассных – 470, школ грамоты – 225. Всего учащихся церковных школ – 27983. В Казани действовало 5 мужских и 2 женских монастыря. К 1917 году в Казанской епархии насчитывалось: церквей – 794, монастырей – 27, часовен 419, духовенства белого (женатого) – 1554 человека, черного (монашествующих): монахинь – 202, монахов – 1601. Единоверческого духовенства – 26 человек. С мая 1917 по 1918 гг. Казанская консистория преобразуется в епархиальный совет, а затем – в епархиальное управление.

В советское время Казанская епархия, как и вся Русская Православная Церковь, пережила тяжелые времена. Уже в 1918 году были расстреляны более 20 священников. Митрополит Кирилл (Смирнов) только дважды, в 1920 и 1921 гг., смог побывать в Казани, проведя все остальные годы в тюрьмах и ссылках, вплоть до мученической смерти. Мученическую кончину приняли и все остальные архиереи, управлявшие епархией в 1918-1937 гг., кроме архиепископа Афанасия (Малинина). В 1937 епархиальное управление перестало существовать. В 1929 году были закрыты все монастрыри, в том же году начались массовые закрытия церквей и репрессии против духовенства. Всего в 1929-1931 и в 1937-1938 гг. были расстреляны свыше 100 священнослужителей и монашествующих, более 700 осуждены к заключению в лагерях, жертвами репрессий стали многие сотни прихожан, выступавших против закрытия храмов. К 1939 году в Татарской АССР остались только два действующих храма, в Казани и Мензелинске.

В течение 10 лет кафедральным собором была единственная действовавшая в Казани церковь Ярославских чудотворцев (на Арском кладбище). В 1947 году при архиепископе Гермогене (Кожине) кафедральным собором стал Николо-Покровский храм.

С 1944 года началось возрождение церковной жизни, к 1948 на территории Татарстана действовали около 15-20 приходов, было восстановлено и епархиальное управление. Среди послевоенных Казанских иерархов следует особо отметить очень почитавшегося верующими архиепископа Сергия (Королева), бывшего епископа Пражского, вернувшегося в 1950 году из эмиграции и занимавшего Казанскую кафедру в течение двух лет (1950-1952 гг.). Но в первой половине 1960 годов наступление властей на Церковь возобновилось. В 1960 году архиепископ Иов (Кресович) был осужден по надуманному обвинению к трем годам лишения свободы. Количество приходов сократилось до 15 в Татарстане и 8 в Марийской республике.

Другим уважаемым иерархом послевоенного периода стал архиепископ Михаил (Воскресенский) (1960-1975 гг.), известный тем, что вместе с еще шестью иерархами подписал в 1961 году известное письмо архиепископа Гермогена (Голубева) с требованием пересмотра Положения об Управлении Русской Православной Церкви (принятого под давлением светских властей) и проведения церковных реформ. Несмотря на тяжелейшие годы, архиепископ Михаил не допустил закрытия ни одного храма епархии.

С 1975 по 1989 год епархией руководил архиепископ Пантелеимон (Митрюковский). При нем были зарегистрированы три прихода в крупных районных центрах. Появилась возможность проводить реставрационные работы в действующих храмах. К концу 1988 года в епархии действовали по Татарской АССР – 16 приходов, по Марийской АССР – 11 приходов.

В 1988 году на Казанскую кафедру решением Священного Синода был назначен настоятель Никольского кафедрального собора, секретарь епархиального управления архимандрит Анастасий (Меткин). Хиротония его во епископа состоялась в Богоявленском кафедральном соборе г. Москвы 11 декабря 1988 года. 

В Казани до 1989 года действовало три храма, когда епархии был возвращен Петропавловский собор. В 1991 году был передан Раифский монастырь, в 1994 году – Варваринская и Софийская церкви города Казани, в 1996 году – Макарьевский монастырь, Тихвинская церковь, Седмиезерная пустынь, Свияжский Успенский монастырь, Евдокиинская церковь. Подобный же процесс постепенного возвращения некогда насильственно отчужденных храмов наблюдается по всей республике.

В настоящее время в Казанской Епархии совершают служение 307 священников и 57 диаконов. Епархия поделена на 22 благочиннических округа, в которых действует 190 приходов, из них городских – 62, сельских – 128, приписных – 28. В епархии восстановлено 8 монастырей, из которых 6 мужских и 2 женских.

 

 

 

Святитель Гурий архиепископ Казанский и Свияжский с 7 февраля 1555 года по 5 декбря 1563 года.

 


 

Биография первого казанского архиепископа изложена в Житии святителей Гурия и Варсонофия, составленном примерно через 30 лет после смерти свт. Гурия и пересказана, по словам ее автора, священномученика Гермогена, со слов людей, хорошо знавших святителя Гурия. Вполне вероятно, что и сам священномученик Гермоген был рукоположен во священники Казанской Николо-Гостинодворской церкви самим святителем Гурием. В целом история его жизни выглядит достаточно достоверно, она много раз пересказывалась в разных редакциях[1].

 


Вместе с тем, в Житии есть фрагменты, вызывающие сомнения, разобраться в которых поможет обращение к генеалогическим справочникам и другим опубликованным документам. Согласно Житию, Григорий родился в городке Радонеже, то есть был земляком преподобного Сергия. Даже приблизительная дата его рождения не названа, но по контексту Жития святители Гурий и Варсонофий были сверстниками, а дата рождения последнего вычисляется довольно точно – около 1495 года [2]. Очевидно, что и первый казанский архипастырь родился в последнее десятилетие XV века.

По рождению Григорий принадлежал к сословию служилых по отечеству (дворян). Есть все основания предполагать, что род Руготиных уходит корнями в середину XIV века и происходит из Можайска[3]. Родственник святителя Гурия Феогност (Руготин) был постриженником Волоколамского монастыря, а впоследствии – игуменом Троицкого Селижаровского монастыря[4].

Согласно Житию, Григорий, хотя и происходил из дворянской семьи, еще в юности оказался в холопах («в услужении») у князя Ивана Пенькова, проявил себя верным, трудолюбивым и добросовестным слугой, которому хозяин доверял свое имущество и деньги. Далее в Житии излагается история несправедливого обвинения в прелюбодеянии с женой хозяина, решения князя убить Григория, заступничества сына князя и двухлетнего заточения, во время которого Григорий питался только овсом в снопах, сбрасываемым в подземную темницу. При этом стражи передавали заключенному бумагу и краски, Григорий переписывал азбуки, а вырученные от их продажи деньги передавал в помощь бедным. Через два года двери темницы по молитвам Григория чудесным образом открылись, он вышел и отправился в Иосифо-Волоколамский мо-настырь, где и произошло его пострижение.

Эта история является достоверной, составлявший Житие священномученик Гермоген опи-сывал события со слов или самого святителя Гурия, или людей, которым святитель Гурий рас-сказывал историю своей жизни. Но все же запись производилась через тридцать лет после смерти святителя, и в ней оказались неточности. Благодаря исследованиям Александра Александровича Зимина, который поименно представил всю русскую аристократию первой половины XVI века и многие элементы биографий конкретных ее представителей[5], мы можем исправить эти неточности.

Князья Пеньковы принадлежали к Ярославской ветви Рюриковичей, были потомками старшего сына Владимира Мономаха Мстислава Великого (как и смоленские князья, из которых происходил святитель Герман) и его потомков, ярославских князей Давида и его сына Феодора, канонизированных как Ярославские Чудотворцы. Их семья не была многочисленной, к ней принадлежали всего пятеро: Даниил, основатель этой ветви князей Ярославских (его в документах называют «князь Даниил Пенко»), трое его детей и один внук, на котором род и пресекся. Среди князей Пенковых было два Ивана, но по возрасту на роль хозяина Григория Руготина подходит только один. Князь Иван Данилович Хомяк Пенков (ум. 1540) занимал достаточно высокое место при дворе великого князя Василия III. Он женился в 1527 году (первым браком) на княжне Марии Васильевне Глинской, родной сестре великой княгини Елены Глинской, и в 1534 году стал боярином[6]. Но князь Иван Пенков не оставил потомства, во всяком случае, у него не было взрослого сына, который, согласно Житию, спас святителя Гурия от смерти. Кроме того, описанные в Житии святителя Гурия события явно происходили значительно раньше 1527 года, когда князь Иван Хомяк вступил в брак.

Скорее всего, имя «Иван» в Житии указано ошибочно и Григорий был холопом у другого князя Пенькова. Князь Даниил Александрович Пенков умер в 1501/02 году и явно не подходит по возрасту. Старший из его сыновей, Александр, погиб в 1506 году в походе на Казань, был бездетным и, скорее всего, не был женат. А вот другой брат, Василий Данилович (ум. между 1527 и 1530), вполне подходит на роль хозяина будущего святителя. Он был женат на некоей Арине (Ирине), имел сына Ивана, который около 1557 года стал боярином[7]. Именно князь Иван Васильевич Пеньков, на котором этот княжеский род и пресекся, мог в начале 20-х гг. XVI века вступиться за Григория и спасти его от смерти.

В литературе неоднократно высказывалась мысль, что Григорий оказался в монастыре еще при жизни преподобного Иосифа Волоцкого, то есть до 1515 года, и был им пострижен, хотя в Житии об этом не сказано. На это якобы указывает запись в Синодике Казанского Кафедрального Благовещенского собора, где преподобный Иосиф записан под заголовком «род Святителя Гурия». Но, вероятнее всего, пострижение Григория Руготина в Иосифо-Волоколамском монастыре произошло через несколько лет после смерти Иосифа Волоцкого, а то, что святитель Гурий записал его в Синодик кафедрального собора, является свидетельством отношения святителя Гурия к преподобному Иосифу.

В 7051 (1542/43) году святитель Гурий стал игуменом Иосифо-Волоколамского монастыря, четвертым со времени основания обители, после преподобного Иосифа, будущего митрополита Даниила Рязанца и Нифонта (Кормилицына). Он пробыл во главе знаменитой обители около девяти лет. Имя святителя Гурия часто упоминается в сохранившихся монастырских документах. При нем были построены каменные оборонительные стены с башнями (позже, в 1676-1685 гг. на их месте сооружены сохранившиеся до наших дней кирпичные стены), вырыт самый большой монастырский пруд, который и сейчас называется Гурьевским. Монастырь продолжал расширять земельные владения не только пожалованиями, но и покупками. Совершенствовалось делопроизводство, была заведена Книга ключей. Под руководством святителя Гурия продолжалась работа по переписке книг, в 1545 году была составлена опись монастырской библиотеки. Уже в это время святитель Гурий был хорошо знаком с царем Иваном IV, «почасту» беседовал с ним. В 1551 году святитель Гурий оставил должность и жил в Иосифо-Волоколамском монастыре на покое (в декабре 1551 года во главе монастыря стоял уже другой игумен, Галактион[8]. В 1554 году святитель Гурий стал игуменом Троицкого Селижарова монастыря, в Житии священномученик Гермоген утверждает, что такова была воля Ивана IV.

2 октября 1552 года после долгой осады и штурма была взята Казань, Казанское ханство перестало существовать, его территория оказалась в составе Российского государства. Более четырех с половиной лет, до весны 1557 года, в крае про-должались военные действия – так называемая «Казанская война», но церковь уже стала укрепляться на новых землях. Еще в 1551 году в Свияжске был основан Троицкий монастырь. В 1552 году Троицкий же монастырь появился в Ка-занском Кремле, а в семи верстах от города появился Успенский мо-настырь (будущий Зилантов).

В середине 1550-х гг. во главе края стояло правительство Избранной Рады во главе с Алексеем Федоровичем Адашевым и протоиереем Сильвестром, большую роль в политике играл и митрополит Московский и Всея Руси Макарий. Создание новой епархии было делом не только церковным, но и политическим. На церковном соборе в начале 1555 года было принято решение о создании новой, Казанской и Свияжской епархии. Было постановлено, что архиепископ Казанский и Свияжский по своему положению считается выше архиепископа Ростовского и равным архиепископу Новгородскому и, таким образом, стоит ниже только митрополита Московского и Всея Руси.

В Житии и летописях описывается избрание святителя Гурия из четырех кандидатов по жребию, но это сообщение вызывает сомнения – по контексту тех же летописей понятно, что именно святителя Гурия царь Иван IV хотел видеть в Казани. 7 февраля 1555 года (по другим данным – 3 февраля) в Успенском соборе святитель Гурий был рукоположен митрополитом всея Руси святителем Макарием, которому сослужили девять архиереев (весь собор духовенства состоял из 76 лиц). Поставление нового архиепископа совершалось с небывалой пышностью. На нем присутствовали Иван IV, его брат князь Юрий Васильевич, двоюродный брат князь Владимир Андреевич Старицкий, «казанский» царь» (бывший казанский хан) Симеон (Едигер), все бояре и окольничие, волошские (молдавские) послы, афонские старцы из монастыря Хилендар.

Вместе со святителем Гурием в Казань были отправлены вновь назначенные архимандриты двух еще не основанных монастырей, которые должны были стать главными в епархии, – будущие святители  Варсонофий и Герман. Варсонофий, игумен Николо-Песношского монастыря, был указан царем Иваном IV как знаток татарского языка, он должен был создать Преображенский (Спасо-Преображенский) монастырь в Казани. Святитель Герман был избран святителем Гурием, под руководством которого много лет подвизался в Иосифо-Волоколамском монастыре.

26 мая 1555 года святитель Гурий вместе с архимандритами Варсонофием и Германом торжественно отбыл из Москвы. Царь и митрополит провожали их до Фроловских ворот Кремля, епископ Крутицкий Нифонт (Кормилицын), предшественник святителя Гурия по настоятельству в Иосифо-Волоколамском монастыре, – «до судов», а бояре, архимандриты и игумены – до Симонова монастыря. По дороге святитель Гурий останавливался в Чебоксарах, где заложил Введенский собор (впоследствии в нем хранилась Владимирская икона Божией Матери, которой святитель Гурий благословил чебоксарцев), и в Свияжске, где остался святитель Герман и был основан Свияжский Успенский монастырь. В Казань святитель Гурий прибыл 27 (по другим данным – 31) июля.

К моменту прибытия святителя Гурия обстановка в Казанском крае  была непростой, да и вообще Казань с трудом можно было назвать городом. «Казанская война» продолжалась. Это было движение коренного населения Казанского края: татар, марийцев, удмуртов и чуваш – против присоединения к России. Фактически на Луговой стороне вплоть до весны 1555 года русские власти контролировали только Казань. К моменту прибытия святителя Гурия в Казань ситуация изменилась к лучшему, но весной 1556 восставшие во главе с Мамич-Берды угрожали Казани и Свияжску. Только к маю 1557 года восстание было окончательно подавлено.

Святитель Гурий приехал не в одну из российских епархий, а в осажденную крепость, в которой находилось военное руководство и сами войска, направлявшиеся отсюда на подавление очагов сопротивления. В город ежегодно назначалось не менее шести воевод, трое «на вылазку», то есть для походов, и трое «в город» – для обороны. Воеводы менялись каждый год, в мае. Повстанцы ни разу не пытались штурмовать город, но угроза его захвата существовала постоянно. Поэтому участки стен и башни татарского «города» (Кремля) и посада, разрушенные во время осады и штурма 1552 года, были восстановлены, на них была поставлена артиллерия. Не случайно большинство ворот в ограде города и посада надолго сохранили татарские названия. В двух бывших каменных мечетях («у царского старого двора», «против Благовещенья») и двух «палатах» (Муралеевой и «против Благовещенья нового переделу», палатами тогда называли любое каменное здание) ханского дворца разместились склады «зелья» (пороха), свинца и ядер. В 1565 году там же были сложены 50 пушек («затинных пищалей»), очевидно, снятых со стен в мирное время.

Гарнизон Казани состоял из дворян, направляемых сюда со всех концов Российского государства, и стрельцов. Дворянская служба в Казани продолжалась один год, «годовальщики» прибывали вместе с новыми воеводами. Дворяне поселялись, в основном, в Кремле. Именно они стали первыми застройщиками разрушенного города. Годовальщик силами своих холопов строил двор, а через год, по окончании службы, продавал его одному из сменщиков. Сохранились некоторые акты сделок по продаже дворов.

Так, уже весной или летом 1553 года Неустрой и Суторма Бессонов продали за пять рублей свой двор «в Казани на Большой улице у мосту, едочи в Спасские ворота», своему родственнику, новому «годовальщику» Якову Бессонову: «На дворе хором: изба земляная, да изба рубленая, да клеть, да наверх избы чердак». Кухня («поварня») была общей с соседним двором Потапа Викентеева. Тогда же Гаврила Михайлович Кондырев продал Владимиру Васильевичу Радилову и Моисею Никитичу Телегину за восемь рублей «в Казани у Сергея у Чудотворца на земле внутри города». «А хором во дворе: изба дощаная, а на избе чердак да анбар дощатой, да поварня, да конюшня». Через год, когда Радилов и Телегин, уезжая из Казани, пожертвовали двор Троицкому монастырю, к ним добавились «изба земляная» и «чуланец стоячий».

В это беспокойное, опасное время, еще до создания епархии и приезда архиепископа Гурия, в Казани начинают быстро устраиваться и церковные дела. Уже в первые дни после захвата города здесь был построен первый храм. В качестве мест, где он был поставлен, назывались те, где позже были построены Спасская башня или Благовещенский собор, но, скорее всего, это церковь Киприана и Иустины. Первым из монастырей в захваченном городе обосновался Троицкий монастырь, основанный иноками Троице-Сергиевой обители. В этом не было ничего необычного. Самый почитаемый и богатый в России монастырь имел подворья или приписные монастыри в большинстве уездов России, а в Свияжске Троицкое подворье появилось еще до взятия Казани. Первого февраля 1553 года Троицкий монастырь получил грамоту на двор в «городе» Казани (то есть в Кремле) и на загородное место для клеймения лошадей. Летом 1553 года монастырь получил место в Кремле,  около Тезицкого оврага, «едучи к Спасским воротам», там были построены церковь Сергия Радонежского и зимняя Троицкая церковь. Очевидно, места для монастыря было мало, и летом следующего 1554 года монастырь получил в качестве вклада или купил по крайней мере восемь расположенных рядом дворов дворян-годовальщиков.

Уже через несколько дней после приезда святителя Гурия было выделено место в центральной части Кремля для архиерейского дома, а 13 августа архиепископ получил от воеводы князя Петра Ивановича Шуйского грамоту на место для архиерейской слободы на посаде и обширные земли в Казанском уезде. Архимандрит Варсонофий основал Спасо-Преображенский монастырь по левую сторону от нынешнего парадного входа в Кремль, тогда он находился вне стен крепости. К 1555 году русская Казань полностью повторяла границы прежней татарской крепости, которая была меньше по площади.

Тем же летом 1555 года в Казань прибыли псковские мастера Пост-ник Яковлев и Иван Ширяй «с товарищи». Традиционно именно они считаются строителями новых, каменных стен Казанского Кремля. Но в 1555 году еще шла «Казанская война» и сносить старые стены и начинать строительство новых было невозможно. Вместо этого были спланированы новые стены. Существенно, более чем на 100 метров, Кремль был расширен в сторону нынешних площади Первого Мая и улицы Кремлевской. На этом направлении «старая татарская стена» оказалась внутри новой. На левой стороне нового отрезка главной улицы («Большой») было выделено место монастырю, а на правой – воеводскому двору. Постник Яковлев и Иван Ширяй построили новый небольшой участок стены со Спасскими воротами и соответствующей башней. Вообще, представляется сомнительным, что эти известные в Казани зодчие построили все кремлевские стены. По писцовой книге Борисова и Кикина, и в 1565 году значительная часть стен «города» была не каменной, а дубовой.

В 1555-1562 гг. Постник и Иван, работавшие и на светские, и на церковные власти, построили такие выдающиеся памятники архитектуры, как кафедральный Благовещенский собор, Успенский собор монастыря в Свияжске и, к сожалению, утрачен Преображенский собор Спасо-Преображенского монастыря (от него остались только подвальные помещения).

Церковная жизнь в новой епархии постепенно налаживалась, и архиепископу Гурию пришлось проявить себя настоящим иосифлянином, то есть умелым хозяйственником и администратором, заботящимся об экономическом процветании монастырей и архиерейских домов.

О том, что Казанский архиерейский дом и монастыри новой епархии получат значительные земельные владения, речь шла еще в Наказной памяти царя Ивана IV, врученной святителю Гурию при отъезде в Казань: «…Волостей пустых да гожих, сколько пригоже, оные возьмите; а коли увидите, что мало, ино пишите ко мне, а я на доброе время не пожалею и не откажу… только попомни ты, что есмя почасту рекл, когда был игуменом, еже не добро монастыри богатеи через потребу и велики вотчины давать, они бе сим более пустуют, пьянствуют и ленятся, а праздность на всякое зло влечет, а коли убоги, то более трудятся, како бы достати хлеба и одежду, а другое в голову ему не пойдет»[9].

Основным итогом «Казанской войны» стало опустошение самых густонаселенных земель Казанского ханства вокруг Казани и по берегам больших рек. В мае 1557 года, сразу после окончания «Казанской войны», в Казанском и Свияжском уездах воеводы организовали по указу Ивана IV массовую раздачу этих опустевших земель. Владения получили дворцовое ведомство, Казанский архиерейский дом, монастыри, русские дворяне и сохранившие лояльность новой власти представители мест-ной татарской знати. При этом надо иметь в виду, что раздавались совершенно пустые земли, население которых покинуло свои деревни. Именно земли, полученные архиерейским домом и монастырями Казанской епархии в мае 1557 года, стали основной собственностью церковных учреждений Казанской епархии вплоть до секуляризации в 1764 году.

Казанский архиерейский дом благодаря святителю Гурию стал крупнейшим земельным собственником в Казанском крае, получил земли не только плодородные, но и находящиеся в перспективных местах (Камское Устье, берега пригородного озера Кабан, где вставали на причалы торговые суда и т. д.). В дальнейшем эти земли обеспечили доходы не только от земледелия, но и от богатых рыбных ловель, сдачи в аренду берегов. Уже при Гурии эти земли были, в основном, заселены, в том числе две слободы в Казани и три пригородных села, фактически являвшихся частью города. В Москве (в Зарядье, в приходе храма Николы Мокрого) было выстроено подворье Казанского архиерейского дома.

Все это позволило казанским архиереям решать сложные задачи. На средства архиерейского дома строились приходские церкви, снабжались книгами и колоколами, чего в других епархиях не было.

К концу правления святителя Гурия Казань превратилась в один из крупнейших городов России, в котором сложилась достаточно густая сеть приходских храмов[10]. Большинство приходов центральной части города, которые мы можем видеть на карте начала XX века, существовали уже в то время. Деревянные храмы стояли на местах нынешнего Петропавловского собора, Николо-Гостинодворской церкви, Никольского кафедрального собора (церковь Николы Боровского), Пятницкой церкви (церковь Николы Зарайского). Там, где сейчас расположено здание Академии наук Татарстана, уже была Николо-Ляпуновская церковь, в районе нынешнего угла улиц Джалиля и Островского – Николо-Вешняковская церковь, на левой стороне Булака под Кремлем (около сегодняшней «Пирамиды») – Успенская церковь. Вблизи Казанки стояла церковь Николы Тульского, а в квартале, где сейчас находится первое здание КГТУ (КАИ) – Крестовоздвиженская церковь.

Если в Кремле почти все храмы были «строения государевы», то есть построены и оснащены иконами, колоколами, книгами за казенный счет, то приходские церкви на Посаде были «строения мирского», – инициатива открытия приходов, постройки храмов, их оборудования принадлежала прихожанам. Духовенство шести приходов тоже содержалось исключительно за счет прихожан, в трех других получало дополнительную ругу (жалованье от казны).

Столь быстрое возникновение сети приходских храмов объясняется не политикой властей и не какой-то особой религиозностью новых жителей Казани. В те времена посещение храмов было не только обязанностью, но и повседневной потребностью подавляющего большинства людей. Естественно, горожане хотели, чтобы приходская церковь была поближе к дому, и согласны были раскошелиться и приложить свой труд: наверное, как и в деревнях, большинство первых городских церквей было построены методом народной стройки, без подрядчиков.

В Свияжске приходских храмов к 1566 году было уже шесть, действовали церкви в крепостях Арск, Алаты, Лаишев, Малмыж. Около 20 храмов было в селах Свияжскогои около 25 – Казанского уездов.

Немалую роль сыграл в создании приходов и святитель Гурий. Уже с 1555 года по всей России, по его письменным просьбам к архиереям, собирались и высылались в Казань богослужебные книги и колокола. Святитель Гурий же рукополагал всех священников.

В центре Кремля рядом с Благовещенским собором вырос комплекс жилых и хозяйственных построек архиерейского дома.

В последние два года жизни святитель Гурий тяжело болел, но продолжал часто служить. Он скончался 5 декабря 1563 года и был похоронен снаружи алтаря Преображенского собора Спасо-Преображенского монастыря. Его мощи были обретены в 1595 году. В этом же или в следующем году указом патриарха Иова святитель Гурий был канонизирован[11]. Мощи его хранились в соборе Спасо-Преображенского монастыря, а в 1630 году были перенесены в кафедральный Благовещенский собор.

В сентябре 1918 года, после закрытия Благовещенского собора, мощи перенесены в собор Казанского Богородицкого монастыря, а после его закрытия в 1929 году – в церковь Ярославских Чудотворцев на Арском кладбище, где они находятся и сейчас в раке. В 2005 году часть мощей, тоже помещенная в раку, перенесена в реставрированный Благовещенский собор, а другая частица мощей была передана Иосифо-Волоцкому монастырю.

До 1918 года в кафедральном Благовещенском соборе хранилась принадлежавшая святителю Гурию икона – Святцы строгановского письма, седло для езды на осле во время празднования входа Господня в Иерусалим и угловая часть гроба, в котором тело святителя Гурия было похоронено, во Введенском соборе города Чебоксары – Владимирская икона Божией Матери, которой святитель благословил чебоксарцев. В Национальном музее Республики Татарстан хранится так называемое Ефремово Евангелие, рукописное, 1478 года, переписанное по заказу тверского епископа Вассиана (Стригина-Оболенского). Святитель, скорее всего, привез его из Селижарова монастыря и пожертвовал Благовещенскому собору. В храме Ярославских Чудотворцев города Казани хранится посох святителя (ранее находился в Седмиозерной пустыни).

В 1841 году при строительных работах по расширению кафедрального Благовещенского собора под правым Борисоглебским приделом была обнаружена маленькая келья, в которой святитель Гурий уединенно молился, упоминавшаяся в Житии святителей Гурия и Варсонофия: «обнощное стояние присно в молитвах выну принося к Богу, во келии близ… Бориса и Глеба» .

На каменной стене находился выполненный, вероятно, самим святителем Гурием, минеральными красками, образ Христа-Спасителя. Над кельей в 1840-е гг. была выстроена часовня, она стала объектом паломничества. В советское время келья была завалена старой мебелью и практически забыта. В 1998 году при реконструкции собора келья была очищена, выяснилось, что образ Спаса сохранился, но сильно выцвел и был едва заметен. Но с этого времени с каждым годом краски на рисунке проявляются все ярче.

Память святителя Гурия празднуется 5 декабря в день кончины, 4 октября (обретение мощей святителей Гурия и Варсонофия и Собор Казанских святых), 20 июня (перенесение мощей в Благовещенский собор).

 

1. Елисеев Г.З. Жизнеописание Святителей Гурия, Германа и Варсонофия, Казанских и Свияжских Чудотворцев. – Казань, 1847; Григорий (Постников). Житие Святителей и Чудотворцев Гурия, Архиепископа Казанского и Варсонофия Тверского – СПб., 1853; (Анонимно) Житие Святителя Гурия, Первого архиепископа и Чудотворца Казанского. – Казань, 1890; (Анонимно) Святитель и Чудотворец Гурий, первый архиепископ Казанский // Известия по Казанской епархии. – Казань, 1890. – № 7. – С. 184-195; Кремлевский А. Святитель Гурий, первый архиепископ Казанский // Известия по Казанской епархии. – Казань, 1905. – С. 817-827, 886-899, 953-959, 990-996, 1016-1019; Святители и Чудотворцы Казанские свв. Гурий, Варсонофий, Герман. – Казань, 2005 и др.

2. Набег на Серпухов Бурнаш-Гирея, во время которого святитель Варсонофий был захвачен в плен крымскими татарами, известен по летописям – 1512 год, святитель Варсонофий провел в плену 3 года и вернулся домой в 1515 году двадцатилетним юношей.

3. Беляев Л.А. Русское средневековое надгробие. М., 1996. С. 328.

4. Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI вв. – М., 1988. – С. 346.

5. Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI вв. – М., 1988. – С. 192-193.

6. Полное собрание русских летописей. – СПб., 1855. – Т. 8. – С. 272; 346.

7. Зимин А.А. Указ. соч. – С. 93; Скрынников Р.Г. Царство террора. – СПб., 1992. – С. 120.

8. Акты феодального землевладения и хозяйства. – М., 1960. – Ч. 2. – С. 233.

9. Акты археографической экспедиции. – Т.1 . СПб., 1836. – С. 260.

10. Приводимые ниже сведения из Писцовой книги Борисова и Кикина относятся к 1565-1566 гг.

11. подробнее об этом см. в статье о сщмч. Гермогене.

 

 

 

Святитель Герман архиепископ Казанский и Свияжский с 12 марта 1564 по 6 ноября 1567 года.

 


 

Будущий казанский cвятитель по происхождению был знатным человеком. Род Полевых происходил из Рюриковичей, смоленских князей. Герман – потомок Рюрика в 24-м или 25-м колене. Его предком был Мстислав Владимирович, сын Владимира Мономаха и правнук Ярослава Мудрого, последний киевский князь (1125-1137), при котором Киевская Русь как государство еще существовала. Московские князья и цари происходили от младшего брата Мстислава, Юрия Долгорукого.

 


Ростислав Мстиславич, предок Полевых, четвертый сын своего отца, получил в удел Смоленск. Род смоленских князей был весьма многочисленным, и уделы его представителей становились все мельче. В XIV веке они вместе со всей Смоленской землей оказались подданными великого князя Московского, многие из них выехали в Московское княжество.

Княжеский титул утратил прадед  cвятителя Германа, Дмитрий Александрович Полев, поступивший на службу к волоцкому князю Борису Васильевичу, брату великого князя Ивана III. В то время это было обычным делом. Мелкие князья поступали на службу к другим князьям, и вплоть до конца XV века это означало для них утрату княжеского титула, так как в Удельной Руси считалось, что князь должен иметь удел или, во всяком случае, претендовать на него. Среди российского дворянства довольно много Рюриковичей без княжеских титулов – Еропкины, Заволжские, Рожественские и т. д.

Полевы имели вотчины в Волоцком и Рузском уездах еще до основания Иосифо-Волоколамского монастыря и вместе со своим патроном князем Борисом Васильевичем Волоцким оказались среди тех, кто принимал участие в его создании. Почти все жертвовали монастырю часть своих земель «на помин души» и имели свой участок на монастырском кладбище.

Отец cвятителя Германа Федор (Садырь) упоминается как свидетель в грамоте о продаже деревни Иосифо-Волоколамскому монастырю. В 1530/31 г. он пожертвовал Волоколамскому монастырю свою деревню Редькино[1] и примерно в то же время принял в обители монашеский постриг с именем Филофей. Он занимал в монастыре должности келаря (1544/45-1546/47), казначея (1547/48 и 1552/53). В 1553/54-1554/55 гг. был одним из соборных старцев и участвовал в совершении земельных сделок[2]. В 1553 году он возглавил суд над Матвеем Башкиным.

А его сын Григорий постригся в Иосифо-Волоколамском монастыре еще в ранней юности, намного раньше отца. По словам князя А.М. Курбского, «…был тои Герман светла рода человек, еже Полевы нарицаются, та шляхта по отчине и бе он яко телом великой муж, так и разума многого, и муж честного и воистину святого жительства, и Священных Писаний последователь, и ревнитель по Бозе в трудех духовных многих. И к тому же Максима Философа мало нечто отчасти учения причастен был, а и от иосифлянских мнихов произыде, но отнюдь обычая лукавого и обыкновенного их лицемерия не причастен был, но человек истинный … был в разуме и велик помощник был в … бедах объятым, также и ко убогим милостлив зело»[3].

Упоминание «Максима Философа» указывает на то, что cвятитель Герман, вероятно, находился в монастыре уже до 1530 года, когда там содержался Максим Грек. Герман занимался, в частности, перепиской книг. В описи 1545 года упоминаются две книги его письма[4].

В начале 1551 года cвятитель Герман стал игуменом Успенского монастыря в городе Старице. В 1553 году он присутствовал на суде над еретиком Матвеем Башкиным, которым руководил его отец, и сопровождал осужденного Башкина в Иосифо-Волоколамский монастырь, где и остался. В монастырских документах его называли «бывший старицкий игумен Герман». В 1554 году он упоминается как казначей монастыря.

В 1555 году cвятитель Герман был назначен архимандритом еще не открытого Свияжского Успенского монастыря (об обстоятельствах создания Казанской епархии см. в статье о святителе Гурии). Он прибыл в Казань вместе с cвятителями Гурием и Варсонофием и сразу отправился в Свияжск. Уже через год после своего основания монастырь занимался сельским хозяйством и даже судился из-за спорной земли со Свияжским собором[5].

Как уже говорилось в статье о cвятителе Гурии, в 1557 году в Казанском крае производилась массовая раздача земель, запустевших во время Казанской войны 1552-1557 гг. Свияжский Успенский монастырь, возглавляемый Германом, приобрел значительное количество земель как в Свияжском уезде, так и в Казанском. Уже через 10 лет эти земли были густо населены.

Главный монастырь Казанской епархии – Спасо-Преображенский в Казанском Кремле – стал обладателем не меньших по площадям, но, очевидно, менее перспективных владений, и только в Казанском уезде. С этого времени и на протяжении 200 лет именно Свияжский, а не Казанский Спасо-Преображенский монастырь был самым богатым в епархии. Видимо, архимандрит Варсонофий, возглавлявший Спасо-Преображенский монастырь, будучи выдающимся подвижником и молитвенником, в отличие от cвятителя Германа, не имел иосифлянской хозяйственной «закваски».

До секуляризации 1764 года Свияжский монастырь был крупнейшим землевладельцем Казанского края, уступавшим только Казанскому архиерейскому дому. В монастырских вотчинах возникло свыше 60 сел и деревень, в том числе Нижние Вязовые, Исаково, Большое Ходяшево (Зеленодольский район), Соболевское, Тихий Плес (Верхнеуслонский район), Мамадыш (ныне город) и другие. К моменту конфискации церковных земель Свияжскому монастырю принадлежали 8 тысяч ревизских душ, то есть около 16 тысяч человек, что более чем вдвое превышало владения Спасо-Преображенского монастыря.

В основанной cвятителем Германом обители уже в первые годы развернулось строительство. Те же псковские мастера Постник Яковлев и Иван Ширяй «с товарищи», которые строили кафедральный Благовещенский собор в Казани и стены Кремля, в Свияжске возвели Успенский собор, сохранившиеся до наших дней. Оба храма были очень похожи, но, в отличие от Благовещенского собора, Успенский почти не перестраивался и выглядит почти так же, как при cвятителе Германе. Внутри собора сохранились росписи XVI века, выполненные еще при святителе Германе или вскоре после его кончины.

Но архимандрит Герман занимался не только хозяйственными делами. Свияжский монастырь стал крупным миссионерским центром, в нем приняли крещение тысячи местных жителей. Архиепископ Гурий официально поручил архимандриту Герману управление и суд над всеми приходами в Свияжском уезде, таким образом миссионерская деятельность архимандрита Германа распространялась на обширную территорию Правобережья Волги.

В отличие от миссионерской практики последующих столетий, при cвятителе Германе крещение не рассматривалось как формальный акт. Перед его принятием будущие православные подолгу жили в монастыре на полном обеспечении, участвовали в службах и проходили катехизацию. Монастырская библиотека к 1568 году имела 152 книги, в том числе восемь пергаменных.

В Казани архимандрит Герман выстроил подворье Свияжского монастыря, оно упоминается в Писцовой книге 1565 года, к концу XVI века это подворье стало самостоятельным Иоанно-Предтеченским монастырем.

Заслуги cвятителя Германа в христианском просвещении Казанского края достаточно велики и не нуждаются в преувеличении и приукрашивании. В последние годы в казанской печати были опубликованы и многократно пересказаны утверждения, согласно которым Иван Федоров не в Москве, а именно в Свияжском монастыре под руководством cвятителя Германа напечатал свою первую книгу «Апостол», что в Свияжске cвятителем Германом был составлен знаменитый Лицевой свод для наглядного обучения детей. Эти утверждения не соответствуют действительности.

12 марта 1564 года cвятитель Герман, как сообщается в летописи и Житии, был «соборно избран» архиепископом Казанским и Свияжским. Это произошло на соборе, состоявшемся после смерти митрополита Макария, избравшем 24 февраля нового митрополита Афанасия. Святитель Герман участвовал в соборе как архимандрит Свияжского монастыря. Вскоре после рукоположения (его дата точно не известна) cвятитель Герман отбыл в Казань. Пребывание святителя на Казанской кафедре было недолгим и пришлось на тяжелое время. В декабре 1564 года Иван IV уехал в Александрову слободу, а еще через два месяца началась «опричнина», запомнившаяся, в первую очередь, массовыми репрессиями, в том числе против деятелей Церкви.

Официальное Житие cвятителя Германа сообщает, что в июле 1566 года он выехал в Москву на собор для избрания нового митрополита, где и жил почти полтора года на подворье Казанского архиерейского дома и умер от «морового поветрия».

Князь Андрей Михайлович Курбский в «Сказании о великом князе Московском» излагает совсем другую историю. Царь предложил cвятителю Герману стать митрополитом: «умолен был от князя великого... да будет архиепископом Руские митрополии: он же аще и много возбраняшесь от тое вещи, так от него, яко и соборне, принужден к сему». Два дня cвятитель Герман уже «нареченным митрополитом» жил в митрополичьих покоях в Кремле и в это время имел беседу с царем, в которой убеждал его вернуться к праведной жизни. На cвятителя Германа «вознегодоваху» опричники во главе с Басмановым, которые убедили царя, что в лице cвятителя Германа он увидит «нового Сильвестра».

В результате назначение cвятителя Германа было отменено, а через два дня его нашли «во дворе своем мертв... овыи глаголют удушенна его тайне, за повелением его (царя), овы же ядом смертоносным уморенна»[6].

Согласно Житию митрополита Московского и всея Руси Филиппа, насильственная смерть cвятителя Германа случилась позже, когда Филипп уже стал митрополитом. Святитель Герман был единственным из архиереев, кто поддержал митрополита Филиппа в его борьбе против введения опричнины, выступал в защиту. Вскоре казанский архиерей погиб в своей келье от руки опричника, который ударами топора отсек ему голову[7]. О том, что cвятитель Герман был «нареченным митрополитом», в Житии сщмч. Филиппа ничего не сообщается.

А.А. Зимин высказал пред-положение, что cвятитель Герман был убит в ходе репрессий, последовавших после низложения митрополита Филиппа, то есть после 9 ноября 1568 года.

Наиболее достоверной вы-глядит версия Жития сщмч. Фи-липпа. Рассказу Курбского проти-воречит то, что, согласно летописям, cвятитель Герман участвовал в избрании митрополита Филиппа 25 июля и присутствовал на его поставлении. Эта версия противоречит официальной дате смерти cвятителя Германа и тому, что преемник cвятителя Германа на Казанской кафедре, архиепископ Лаврентий, был рукоположен уже 9 февраля 1568 года. Кроме того, Житие сщмч. Филиппа составлялось всего через двадцать лет после описываемых событий, а князь Курбский, находясь в эмиграции, мог просто составить неверное представление о том, что произошло, по отрывочным сведениям.

Причиной убийства cвятителя Германа могло стать не только осуждение им опричнины и защита митрополита Филиппа, но и то обстоятельство, что он, будучи настоятелем Старицкого Успенского монастыря, оказался связан с двоюродным братом Ивана IV князем Владимиром Андреевичем Старицким. С.Б. Веселовский, изучая и анализируя состав жертв опричного террора, сделал вывод, что в ходе опричнины целенаправленно уничтожались все родственники и близкие знакомые семьи князей Старицких [8].

Версия о насильственной смерти cвятителя Германа подтверждается актом осмотра его мощей в Свияжске в 1888 году (тогда на главу святителя налагали новую митру). Оказалось, что «голова его отрублена, и притом способом, необычным при обыкновенной казни, а двумя ударами – одним спереди, отсекшим нижнюю часть, а другим сзади по шее»[9].

Но согласно официальной версии, смерть cвятителя Германа была естественной, поэтому он был похоронен в ближайшей к подворью казанских архиереев церкви Николы Мокрого в Зарядье (этот храм был снесен при строительстве гостиницы «Россия»). Отпевали его преемник cвятителя Германа в Свияжском монастыре архимандрит Иродион и вновь назначенный cвятителем Германом архимандрит Спасо-Преображенского монастыря Иеремия. В 1591 году при перестройке церкви Николы Мокрого мощи были обретены, от них начали совершаться чудотворения. По просьбе Казанского митрополита Гермогена царь Феодор Иоаннович и Патриарх Иов[10] разрешили перенести мощи архиерея в Свияжский Успенский монастырь. Торжественная встреча святыни в Свияжске митрополитом, братией и горожанами состоялась 25 сентября 1592 года. Мощи святителя были помещены в алтаре Успенского собора с правой стороны.

Священномученик Гермоген, составивший Житие святителей Гурия и Варсонофия, почему-то не сделал этого относительно святителя Германа. Вероятно, дело было в том, что писать правду о смерти святителя Германа Гермоген не мог, а излагать в Житии явно ложную версию не хотел. Вплоть до середины XVII века святитель Герман почитался, в основном, жителями Свияжска. Житие святителя Германа было составлено в середине XVII века, при митрополите Лаврентии. Оно малоинформативно, содержит, в основном, сведения, почерпнутые из Жития святителей Гурия и Варсонофия, и особенно прославляет cвятителя Германа за основание Свияжского монастыря. Служба святителю Герману была составлена, вероятно, самим митрополитом Лаврентием. В службе (5-я песнь канона) содержатся свидетельства митрополита Лаврентия об исцелении по молитвам к святителю Герману.

Мощи святителя Германа в Свияжском монастыре много раз перекладывались в новые раки. 23 июля 1714 года по указу митрополита Тихона мощи были перенесены из алтаря на середину храма, где они открыто почивали до 1918 года, второе перенесение мощей тоже стало праздноваться.

В 1888 году, когда была установлена насильственная смерть святителя, настоятель Свияжского монастыря архимандрит Вениамин внес изменения в службу и написал акафист, в котором святитель назывался страстотерпцем. Но в 1889 году постановлением Синода эти тексты были запрещены к публикации и службам. Главной причиной запрещения было упоминание в акафисте о насильственной смерти cвятителя Германа.

Под колокольней Свияжского Успенского монастыря вплоть до его закрытия сохранялась келья, где cвятитель Герман проводил время в молитвах, около трех квадратных аршин с печкой и окном, менее аршина в высоту, с иконой Богоматери в переднем углу и фонарем из слюды. В Успенском соборе хранились иглы, нитки, наперсток, которыми он пользовался в келейных занятиях.

В 1923 году, во время очередной атаки советской власти на Церковь, состоялось официальное вскрытие мощей святителя Германа. По местному преданию, в момент вскрытия по Волге прошел смерч, присутствовавшие при вскрытии разбежались. Мощи сохранялись в Свияжском Успенском монастыре и бесследно исчезли после его закрытия в 1925 году.

В 1918 году был закрыт Свияжский Успенский монастырь, в котором мирно почивали мощи cвятителя Германа. После разорения монастыря дальнейшая судьба святых мощей была довольно таинственна. Мощи исчезли, и о месте их нахождения никто ничего не знал. Существовало предание, что святые мощи были сокрыты под престолом кладбищенского храма Ярославских Чудотворцев г. Казани, но это тщательно скрывалось. После падения богоборческой советской власти, в 2000 году, на 2-й седмице Великого поста, во время уборки престола под ним был обнаружен ковчежец из красного дерева. Об этом сразу было донесено архиепископу Казанскому и Татарстанскому Анастасию, управляющему Казанской епархией. По его прибытии во время богослужения ларец был открыт и после долгого забвения были вновь обретены многоцелебные мощи cвятителя Германа.

Часть мощей была перенесена во вновь открытый Казанский Иоанно-Предтеченский мужской монастырь и положена в раку, которая сейчас располагается в левой стороне храма.

Остальная часть мощей была торжественно перенесена в 2000 году в Свияжский Успенский мужской монастырь, который был вновь открыт после долгих лет запустения в 1999 году. Там святые мощи покоятся и ныне.

В Казани центром почитания святителя Германа был основанный им Иоанно-Предтеченский монастырь. В 1849 году сюда была перенесена из Свияжска частица его мощей. Монастырь тоже был закрыт в 1929 году, но эта частица мощей уцелела в храме Ярославских Чудотворцев. Сейчас частицы мощей имеются в обеих восстановленных обителях – Казанском Иоанно-Предтеченском и Свияжском Успенском монастырях.

 

1. Акты феодального землевладения и хозяйства. – М., 1960.Т. 2. – С. 95, 110-114.

2. Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. – М., 1966. – С. 158.

3. Сочинения князя Курбского. – СПб., 1914, – Т. 1.  – Стб. 318.

4. «Евангелие в десть Германова письма Садырева», «Богородичник в десть Германова письма Садырева».

5. Документы по истории Казанского края из архивохранилищ Татарской АССР (вторая половина XVI – XVII вв. ). – Казань, 1990. – С. 30-31.

6. Русская историческая библиотека. – Т. 31. – Стб. 317-318.

7. Тверской Патерик. – С. 105.

8. Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. – М., 1963. – С. 17 и др.

9. Тверской Патерик. – С. 106.

10. Как известно, первый Патриарх Русской Православной Церкви Иов с детства воспитывался в Успенском монастыре в городе Старице. Он находился там и в 1551-1553 гг., когда настоятелем монастыря был святитель Герман. Иов стал монахом между 1552 и 1555 гг., вполне вероятно,что его постриг именно святитель Герман.

 

 

 

Лаврентий Архиепископ Казанский и Свияжский с 9 февраля 1568 года по 1573 год.

 


 

Происхождение, мирское имя и биография архиепископа Лаврентия неизвестны. В 1564 году он стал игуменом знаменитого Иосифо-Волоколамского монастыря. Скорее всего, он был пострижеником этого же монастыря, но в многочисленных сохранившихся монастырских документах его имя до игуменства не упоминается.

 


Уже через четыре года митрополит Московский и всея Руси Филипп (Колычев) рукоположил игумена Лаврентия во архиепископа Казанского и Свияжского. Это произошло за восемь месяцев до низложения знаменитого  святителя. Архиепископ Лаврентий был уже третьим по счету Казанским архиепископом и третьим же выходцем из Иосифо-Волоколамского монастыря. Перед отъездом в Казань архиепископ Лаврентий пожертвовал Иосифо-Волоколамскому монастырю Минеи (12 томов), которые представляют значительную худо-жественную ценность, часть хранится в Третьяковской галерее, другая – в Русском музее в Санкт-Петербурге.

В ряде публикаций содержатся утверждения, что владыка Лаврентий очень скоро ушел на покой и вернулся в Иосифо-Волоколамский монастырь. Это не так, 7 октября 1573 года он еще был в Казани[1]. Но вскоре действительно оставил кафедру и уже в феврале 1574 года находился в Иосифо-Волоколамском монастыре.

В описи монастырской библиотеки сохранилась запись: «Лета 7082-го февраля в 21 день дал в Дом Пречистыя Богородицы в Иосифов монастырь Казанский архиепископ Лаврентий книг: Евангелие в десть печатное, поволока камка дымчата, застежки заметные медены, Апостол печатный же в в десть тетр., Псалтирь с следованием в десть, две заставицы обычные, застежки заметные и жуки медны; да Ермолой в полдесть полон, заставицы и строки большие, писано золотом; Иван Дамаскин, писан на золоте, застежки заметные и жуки медены. А все те книги новы, а письмо доброе, принято при хранителе Пафноте Рыкове»[2].

Эти книги, вероятнее всего, сохранились, но не идентифицированы как принадлежавшие архиепископу Лаврентию. Но известны еще две книги, на которых сохранились владельческие записи архиепископа Лаврентия, –  Лествица и Служебник, они оказались в монастырской библиотеке уже после смерти архиепископа Лаврентия.  Лествица хранится в Государственном историческом музее (Единица хранения 84/144), а Служебник – в Российской государственной библиотеке (Отдел рукописей Ф. 113 № 87).

Архиепископ Лаврентий скончался 13 июля 1574 года и был похоронен в Успенском соборе монастыря, у алтаря, с правой стороны. При перестройке собора в конце XVII века останки были перенесены и сейчас находятся в нижнем храме собора, у западной стены слева от входа.

В монастыре хранилась и Духовная грамота (Завещание) архиепископа Лаврентия, которая, к сожалению, не сохранилась.

 

1. Ермолаев И.П. Казанский край во второй половине XVI – XVII вв. (Хронологический перечень документов). – Казань, 1980. – С. 21.

 


2. Книжные центры Древней Руси. Иосифо-Волоколамский монастырь как центр книжности. – Л., 1991. – С. 96.

 

Вассиан Архиепископ Казанский и Свияжский с 14 февраля по 21 мая 1575 года.

 


 

Происхождение, мирское имя и история жизни архиепископа Вассиана неизвестны. Первые сведения о нем относятся к 1558 году, когда он стал игуменом Костромского Ипатьевского Троицкого монастыря, который позже стал знаменит пребыванием в нем в Смутное время будущего царя Михаила Федоровича Романова. Именно в игуменство отца Вассиана были построены сохранившиеся до наших дней зимняя Богородице-Рождественская церковь и трапезная Троицкого собора. В Ипатьевском монастыре во второй половине XIX – начале ХХ вв. хранился пожертвованный Вассианом в сентябре 1562 года се-ребряный позолоченный напрестольный крест, укра-шенный жемчугом и кам-нями, с соответствующей надписью.

 


В 1569 году, в разгар опричнины, отец Вассиан стал архимандритом Московского Новоспасского монастыря. При нем монастырь был окружен валом с мощной деревянной стеной, эти укрепления в 1591 году сыграли важную роль в отражении набега крымского хана Казы-Гирея. Как архимандрит Новоспасского монастыря, принимал участие в Соборе 1572 года, избравшего митрополита Антония и одобрившего четвертый брак Ивана IV.

14 февраля 1575 года митрополитом Московским и всея Руси Антонием архимандрит Вассиан был рукоположен во архиепископа Казанского и Свияжского. На должности архимандрита Новоспасского монастыря его заменил Иов, будущий первый Патриарх Московский и всея Руси.

 Архиепископ Вассиан прибыл в Казань 23 апреля 1575 года и уже через четыре недели скончался. Он был похоронен у северной стены Кафедрального Благовещенского собора, это было первое захоронение в соборе.

 

Тихон Архиепископ Казанский и Свияжский с 15 июля по 14 июля 1576 года.

 


 

По происхождению Тимофей Иванович Хворостинин принадлежал к той же группе служилых людей, что и второй казанский архиепископ святитель Герман. Семья Хворостининых (не путать с князьями Хворостиниными, это совсем другой род) владела вотчинами в Рузском и Волоколамском уездах. Хворостинины во второй половине XIV века служили Можайским князьям и были связаны с Иосифо-Волоколамским монастырем с первых лет его существования. Из опубликованных документов монастыря выясняется, что Иосифо-Волоколамскому монастырю жертвовали вотчины и отец будущего казанского архиерея Безобраз, и дед Иван, и прадед Константин [1].

 


Сам Тимофей постригся в Иосифо-Волоколамском монастыре ранее 1568/69 (7077) года. Именно в этом году его братья совершили еще одно земельное пожалование: «Се яз, Сувор да Михайла Безобразовы, дети Хворостинина дали есми в дом Пречистые Богородицы в Осифов монастырь игумену Леваниду з братьею или хто по нем иной игумен будет, Пречистые Богородицы в монастырь вотчину свою, куплю деревню Высокое в Рузском уезде в Локшинском стану по реке реке Локшице... А игумену и старцам пожаловать за ту нашу деревню занести во вседневный список, в Синодик брата нашего старца Тихона...»[2].

В 1572 году отец Тихон (Хворостинин) стал игуменом Николо-Угрешского монастыря, а через год вернулся в Иосифо-Волоколамский монастырь, уже в качестве игумена. 5 июля 1575 года митрополитом Антонием был рукоположен во архиепископа Казанского и Свияжского.

Но архиепископ Тихон управлял епархией лишь один год и скончался 14 июля 1576 года. Он был похоронен в Троицкой церкви Троицкого монастыря в Казанском Кремле, стоявшего на том месте, где в 1840-х годах было построено здание военного училища (ныне трехэтажный корпус дирекции музея-заповедника). 15 ноября 1700 года по указанию митрополита Тихона (Воинова) останки архиепископа Тихона перезахоронены в Борисоглебском приделе кафедрального Благовещенского собора, позже они были перенесены в подвал под алтарем храма.

 

1. Акты феодального землевладения и хозяйства. – М., 1960. – Т. 2.

 


2. Там же. – С. 360-361.

 

Иеремия Архиепископ Казанский и Свияжский с 1576 по 1581 год.

 


 

Об архиепископе Иеремии известно совсем немного, да и те сведения, которые излагаются в литературе, вызывают сомнения. По преданию, архиепископ Иеремия происходил из «московских купцов». С одной стороны, в XVI-XVII вв. понятие «купец» еще не употреблялось для обозначения сословия, а «московский» или «москвич» в это время чаще применяли не к жителям города Москвы, а к сельскому населению столичных окрестностей. Отсутствие фамилии косвенно свидетельствует о том, что будущий казанский архиерей по происхождению не принадлежал к сословию служилых людей.

 


Достоверно известно, что владыка Иеремия был пострижен в Иосифо-Волоколамском монастыре[1]. В 1567 году, когда архиепископ Казанский и Свияжский Герман находился в Москве, основатель Казанского Спасо-Преображенского монастыря святитель Варсонофий был назначен Тверским епископом. На его место святитель Герман избрал знакомого ему по Иосифо-Волоколамскому монастырю игумена Иеремию и вызвал его в Москву. Здесь новый архимандрит в ноябре 1567 года хоронил своего жестоко убитого архипастыря. Скорее всего, в Казань отец Иеремия прибыл вместе со своим товарищем по Иосифо-Волоколамскому монастырю, новым архиепископом Лаврентием, весной 1568 года.

В качестве архимандрита Спасо-Преображенского монастыря отец Иеремия встречал в Казани еще одного бывшего насельника Иосифо-Волоколамской обители, архиепископа Тихона (Хворостинина). Казанский Спасо-Преображенский монастырь уже считался одним из самых важных в России. Поэтому архимандрит Иеремия присутствовал на соборе 1572 года, избравшем нового митрополита Антония и разрешившем Ивану IV четвертый раз вступить в брак, и на следующем соборе 1573 года.

Точная дата рукоположения архимандрита Иеремии во архиепископа Казанского и Свияжского неизвестна, но это произошло вскоре после смерти владыки Тихона (Хворостинина), во второй половине 1576 года. Главным событием, которое произошло во время правления архиепископа Иеремии, было чудесное обретение Казанской иконы Божией Матери.

Согласно «Повести об обретении Казанской иконы Божией Матери», составленной священномучеником Гермогеном, девочка Матрона, которой трижды являлась во сне Богородица, вместе с матерью приходила к архиепископу Иеремии, но «архиепископ не внял ее словам, отослав ее ни с чем». Но 8 июля, получив известие о чудесном обретении иконы, «архиепископ повелел звонить в колокола и пошел крестным ходом со всем освященным собором с воеводами и множеством народа на то место, где обрели чудную Икону Пречистой. Увидев Образ Пречистой как новый пречудно светящийся дар, сильно удивился, потому что такого извода Образа нигде не видел. Недоумевая, охваченный страхом и радостью, он стал молиться с плачем, прося милости и прощения своего неверия».

Именно архиепископ Иеремия приказал нести обретенную икону в церковь Николы Тульского, а потом, в этот же день – в Благовещенский собор. По приказу владыки Иеремии список с иконы был отослан в Москву, он же по указу царя Феодора Иоанновича руководил строительством храма и созданием женского монастыря на месте обретения иконы.

Архиепископ присутствовал при описанном в повести священномученика Гермогена «четвертом чуде», когда прозрел слепой младенец, именно он приказал показать ребенку красное яблоко; когда тот потянулся к яблоку, все удостоверились в чуде обретения зрения.

Архиепископ Иеремия принимал участие в соборе 1580 года, но на следующем соборе, состоявшемся через год и избравшем митрополита Дионисия, владыки Иеремии уже не было (следующий Казанский архиепископ, Косма, был рукоположен 29 декабря 1581 года). Владыка Иеремия ушел на покой и уехал в Иосифо-Волоколамский монастырь. Это соответствует действительности, в Иосифо-Волоколамском монастыре точно известно и место его первого захоронения в Успенском соборе (сейчас оно находится под правой стороной алтаря нижнего храма), и то место, где сейчас покоятся его останки, перенесенные при расширении собора в конце XVII века (у западной стены того же нижнего храма).

В описях монастырского имущества XVII века упоминаются и многие иконы, пожертвованные архиепископом Иеремией в родную обитель. Называемая в литературе дата смерти – тот же 1581 год – не подтверждается документами и другими источниками. Впервые ее упоминает архим. Архимандрит Платон (Любарский)[2], в руках у которого не было никаких документов XVI века, скорее всего, он просто перепутал дату ухода на покой с датой смерти. Вполне вероятно, что на самом деле архиепископ Иеремия прожил на покое значительно дольше.

 

1. Ни в одном из многочисленных опубликованных документов монастыря он не упоминается до 1581 года.

 


2. АрхимандритПлатон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии – Казань, 1868. –  С. 86.

 

Косма Архиепископ Казанский с 29 декабря 1581 года по 1583 год.

 


 

 

 

Об архиепископе Косме известно совсем немного. До архиерейства, с 1572 года, он был игуменом Кирилло-Белозерского монастыря. 29 декабря 1581 года митрополит Дионисий рукоположил отца Косму во архиепископа Казанского и Свияжского. В Казани архиепископ Косма пробыл недолго. Его уход на покой в биографических справках датируют уже 1582 годом. Но документ, сохранившийся в отделе рукописей и редких книг Научной библиотеки имени Н.И. Лобачевского Казанского университета, свидетельствует о том, что архиепископ Косма находился в Казани осенью 1583 года[1]. В биографических справках также сообщается, что архиепископ Косма умер на покое в Кирилло-Белозерском монастыре в том же 1583 году. Но ни дата, ни место смерти не подтверждаются документально. Первым об этом сообщил архимандрит  Платон (Любарский)[2], составивший свои очерки о казанских архиереях в 1782 году, но источники его сведений неизвестны.

 


 

1. Документы по истории Казанского края из архивохранилищ Татарской АССР (вторая половина XVI – XVII  вв.). – Казань, 1990. – С. 42.

 


2. Архимандрит Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии. – Казань, 1868. – С. 87.

 

Тихон Архиепископ Казанский и Свияжский с 1583 по 1589 год.

 


 

Происхождение, мирское имя и место пострижения архиепископа Тихона неизвестны. Около 1580 года он стал игуменом Псково-Печерского монастыря. Это было время завершения тяжелой и неудачной для России Ливонской войны. В 1581 году огромное польско-литовское войско короля Стефана Батория двинулось на Псков и осадило его. Псково-Печерский монастырь с 29 октября 1581 года тоже оказался в осаде. Его обороняли монахи и около пятисот стрельцов, обороной руководил игумен Тихон.

 


5 ноября выстрелами из пушек была разрушена стена у Благовещенского собора, поляки уже устремились в пролом. Иноки молились Чудотворной иконе «Знамение» и успешно отбили два штурма; после пятимесячной осады монастырь так и не был взят. В Псков были присланы из Печерского монастыря чудотворные иконы Божией Матери «Успение» и «Умиление». Псковский Кремль поляки за пять месяцев штурмовали более 30 раз и тоже безуспешно.

Неудачи заставили короля Стефана Батория пойти на перемирие с царем Иваном IV. Война для России в целом была проиграна, но благодаря героической обороне Пскова и Псково-Печерского монастыря условия мирного договора оказались благоприятными для России: по Ям-Запольскому перемирию 1582 года поляки отказались от претензий на Смоленск.

Точная дата рукоположения иугумена Тихона во архиепископа Казанского и Свияжского неизвестна, но, скорее всего, митрополит Дионисий рукоположил его в конце 1583 года, потому что осенью 1583 в Казани был еще Косма, а в Псково-Печерском монастыре новый игумен упоминается под 7190 (1583/84) годом [1]. Сведений о деятельности  архиепископаТихона в Казани не сохранилось. В сохранившихся документах имя владыки Тихона упоминается лишь один раз – 26 июня 1588 года, когда указом царя Феодора Иоанновича Казанскому архиерейскому была передана деревня Ягодная Поляна, раньше принадлежавшая князю Петру Булгакову (будущая Ягодная слобода города Казани)[2].

Разумеется, архиепископ Тихон участвовал в учреждении на Руси патриаршества. Уже 17 января 1589 года он присутствовал на заседании Освященного собора, 23 января – при избрании патриарха Иова. Вместе с другими архиереями он находился в Москве еще долго. Как известно, в конце января было принято решение о создании в России трех митрополий – Новгородской, Казанской и Ростовской. 30-31 января Патриарх Иов торжественно поставил в митрополиты Александра Новгородского и Варлаама Ростовского. О казанском митрополите речь почему-то не шла. Тем не менее, 22 февраля 1589 года владыка Тихон упоминается как митрополит Казанский, а 13 мая 1589 года в митрополита Казанского был рукоположен святитель Гермоген, который, как архимандрит Спасо-Преображенского монастыря, участвовал во всех предшествующих событиях. О судьбе владыки Тихона источники ничего не сообщают. Скорее всего, он ушел на покой и не вернулся в Казань.

 

1. Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской церкви. – СПб., 1887. – С. 184.

 


2. Покровский И.М. Казанский архиерейский дом… – Казань, 1906. – Приложение. – С. 4-5.

 

 

 

Священномученик Гермоген (Ермоген) Митрополит Казанский и Астраханский с 13 мая 1589 года, Казанский и Свияжский с 1602 года по 3 июля 1606 года.

 


 

Священномученик Гермоген, безусловно, является одним из самых известных из всех казанских архиереев, он один из главных героев не только истории Русской Православной Церкви, но и истории России в целом, олицетворение героизма и мужества русских людей в Смутное время, верности Православию и родной земле.

 


Между тем  происхождение и биография сщмч. Гермогена до 1579 года неизвестны. В литературе высказывались разные точки зрения. Историки XIX – начала ХХ вв. приписывали сщмч. Гермогену происхождение из ростовских князей, родственников писавшего о нем князя Андрея Ивановича Хворостинина. Высказывались даже предположения о принадлежности сщмч. Гермогена к роду князей Шуйских, основанное на том, что царь Василий Иванович Шуйский якобы поставил в патриархи своего родственника. Наконец, бытующая в народе легенда выводит сщмч. Гермогена из предводителей донских казаков, то ли участвовавших во взятии Казани, то ли грабивших корабли на Волге.

Версии, выводящие сщмч. Гермогена из верхов общества, основаны на том, что его карьера на духовном поприще выглядит удивительно быстрой. Всего год пробыв архимандритом Казанского Спасо-Преображенского монастыря, он стал митрополитом, третьим по статусу духовным лицом в России. Неожиданным выглядит и выдвижение сщмч. Гермогена в патриархи, сделанное царем Василием. Но слабость этих предположений в том, что они опровергаются самой историей Смуты. Если бы сщмч. Гермоген приходился родственникам князьям Шуйским, то их многочисленные противники на это бы обязательно указали, да и сщмч. Гермоген на патриаршем престоле не остался бы после свержения царя Василия и был бы смещен, как Иов после Бориса Годунова и Игнатий после Лжедмитрия I.

Если бы он принадлежал к другой знатной семье, то был бы гордостью своей семьи и родственники не забыли бы об этом напомнить. Если многочисленные авторы сказаний о Смутном времени ничего не писали о его происхождении, то это означало, что либо они, в том числе и те, кто был знаком с сщмч. Гермогеном, ничего не знали о его предках и родственниках, либо, с их точки зрения, род сщмч. Гермогена не имел никакого значения.

Фольклорная версия о лихом казаке, ставшем митрополитом, тоже не выдерживает критики, она явно навеяна историей Ермака Тимофеевича и распространенными сказаниями о раскаявшихся разбойниках.

Как о чем-то само собой разумеющемся пишут, что в миру сщмч. Гермогена звали Ермолаем. Кстати в XVI веке, как и позже, монашеское имя казанского митрополита и патриарха намного чаще писали с буквы «Г» [1].

На более достоверную версию происхождения сщмч. Гермогена еще в 1895 году указал автор книги о Спасо-Преображенском монастыре Лебедев, но она осталась почти незамеченной. В июле 1579 года сщмч. Гермоген был «попом» в церкви Николы, «зовомой Гостин». В Писцовой книге города Казани 1566 года об этой церкви сказано следующее: «Церковь Никола Гостин ружная, позади Рыбного ряду, поставление и все церковное строение попа Григория да мирское. У церкви во дворех поп, дьякон, в кельях пономарь, проскурница, а в двух кельях живут старцы, питаясь от церкви»[2]. Весьма вероятным представляется, что этот «поп Григорий» и есть сщмч. Гермоген.

На основе слов сщмч. Гермогена можно определенно утверждать, что в 1579 году, во время обретения Казанской иконы Божией Матери, он был семейным священником, иначе он назвал бы себя не «попом», а «черным попом» или иеромонахом. Это опровергает часто встречающееся утверждение, что сщмч. Гермоген постригся в Спасо-Преображенском монастыре еще при архимандрите Варсонофии.

В опубликованной Писцовой книге Казани 1566 года Лебедев не заметил еще одного упоминания о Гостинодворском попе Григории, который был владельцем двора, находящегося в Кремле[3]. Между тем это достаточно важное обстоятельство. Дворы в Кремле имели чаще всего старожилы Казани, поселившиеся здесь в первые пять лет после 1552 года, когда в крае продолжалась война. Опубликованные С.М. Каштановым документы Казанского Троицкого монастыря[4] рисуют такую картину: дворяне, приезжавшие в Казань на годовую службу, строили дворы в Кремле, а после окончания срока пребывания в Казани продавали их сменщикам.

Ко времени составления Писцовой книги 1566 года Кремль перестал быть популярным местом для проживания, писцы отметили множество пустых дворов и дворовых мест, где строения уже были разобраны. Но двор попа Григория был жилым. Можно предположить, что сщмч. Гермоген был из служилых людей, прибывших в Казань на годовую службу, или в числе первых собственно казанских дворян, которых перевели сюда в 1557 году из разных мест и наделили поместьями[5]. Почти все они многие годы, пока не обустроились в поместьях, жили в Кремле и около него. Если сщмч. Гермоген и Николо-Гостинодворский поп Григорий – одно лицо, то во священники его, скорее всего, рукоположил святитель Гурий.

8 июля 1579 года сщмч. Гермоген присутствовал при обретении чудотворной Казанской иконы Божией Матери[6] и лично нес ее в церковь Николы Тульского.

Позже сщмч. Гермоген постригся в Казанском Спасо-Преображенском монастыре, когда это произошло – неизвестно. Его имя в сохранившихся монастырских документах не упоминается. Но приводимые в ряде книг утверждения, что сразу после пострижения Гермоген стал архимандритом, не соответствуют действительности. В «Повести о явлении чудотворной иконы» сщмч. Гермоген вспоминал, что долго жил в монастыре в одной келье с иноком Арсением, который получил исцеление от иконы, а позже стал настоятелем монастыря[7] (чудо 16).

В сан архимандрита отец Гермоген был возведен в 1588 году, это произошло после 15 мая, когда последний раз упоминается его предшественник архимандрит Герман. Реально архимандрит Гермоген управлял монастырем совсем недолго. Уже 17 января 1589 года он вместе с архиепископом Тихоном находился в Москве на заседаниях Думы и Освященного собора, 26 января присутствовал на церемонии поставления Патриарха Иова. В Москве же он был назначен митрополитом Казанским и Астраханским и рукоположен 13 мая 1589 года[8]. Решение о создании двух новых митрополий – Крутицкой и Казанской – было принято вскоре после поставления Иова. Казанский митрополит был поставлен выше всех прочих архиереев, кроме патриарха и Новгородского митрополита.

Имя Патриарха Гермогена известно всей России, но мы должны помнить, что он сыграл выдающуюся роль в истории Казанской епархии.

Он способствовал прославлению обретенной с его участием Казанской иконы Божией Матери. В 7102 (1593-1594) году он составил «Повесть о явлении чудотворной Иконы Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, бывшем в Казани граде», в которой глазами очевидца подробно описывалась чудесная история ее обретения и многочисленные чудесные исцеления. Уже в начале XVII века эта повесть получила широкое распространение. Сохранился оригинал, написанный рукой сщмч. Гермогена, в 1913 году его факсимиле было опубликовано. Казанская икона стала почитаться по всей России, еще до Cмутного времени в ее честь освящались десятки церквей. В том же 1594 году на месте обретения иконы был основан Казанский Богородицкий девичий монастырь. По указу царя Федора Иоанновича 14 апреля 1594 года был заложен каменный собор, который был освящен 27 октября 1595 года. Храм был построен, снабжен иконами, книгами и утварью за счет царя, а сама икона украшена на средства Демьяна Ивановича Черемисинова. В монастыре к концу XVI века жили 64 насельницы, среди них были и Мавра (в миру Матрона),  которой была обретена икона, и ее мать (версия о том, что Мавра была первой настоятельницей обители, появилась значительно позже и повестью сщмч. Гермогена не подтверждается).

8 января 1592 года митрополит Гермоген обратился к патриарху Иову с просьбой разрешить «в казанских пределах» ежегодно 2 октября, в день взятия Казани, служить службы в память убиенных при взятии Казани. Уже 3 февраля в Казань был направлен соответствующий указ патриарха. Им не только устанавливался день памяти убиенных, 2 октября, но и канонизировались (по предложению митрополита Гермогена) казанские мученики Иоанн, Петр и Стефан. В грамоте владыки Гермогена Патриарху содержались и краткие жизнеописания троих мучеников, явившиеся единственным источником для составления их Житий[9].

В том же году по инициативе владыки Гермогена были перенесены из Москвы мощи святителя Германа, 25 сентября 1592 года их торжественно встречали в Свияжске митрополит Гермоген, братия Успенского монастыря и горожане.

В 1595 году велись работы по расширению собора Казанского Спасо-Преображенского монастыря. Для этого необходимо было перенести останки первого Казанского архиепископа Гурия и бывшего настоятеля Спасо-Преображенского монастыря и Тверского епископа Варсонофия. 4 октября 1595 захоронения были открыты. Мощи святителей Гурия и Варсонофия были не просто обретены нетленными – они плавали в благоухающем мире. Уже вскоре святитель Гурий, святитель Варсонофий и святитель Герман были канонизированы, причем стали праздноваться не только дни их кончины, но и день обретения мощей.

Священномученик Гермоген составил Житие святителей Гурия и Варсонофия, которых, очевидно, знал лично. Это Житие является ценным историческим источником. Часть его составляют жизнеописания прпп. Ионы и Нектария, которые впоследствии были канонизированы как преподобные. Рукописный оригинал Жития (автограф  владыки Гермогена) хранился до 1920-х гг. в кафедральном Благовещенском соборе. То, что сщмч. Гермоген не составил соответствующего Жития святителя Германа, опровергает часто встречающиеся в литературе утверждения о том, что сам сщмч. Гермоген был учеником святителя Германа. Вероятно, казанец Гермоген редко видел настоятеля Свияжского Успенского монастыря архимандрита  Германа, а архиепископом Казанским и Свияжским святитель Герман был недолго и большую часть времени провел в Москве.

В 1594 году митрополит  Гермоген просил царя Феодора Иоанновича открыть в Казани Иоанно-Предтеченский монастырь на основе подворья Свияжского Успенского монастыря. 28 января царь своим указом приказал открыть монас-тырь[10].

В 1595 году по указу патриарха Иова владыка Гермоген освидетельствовал в Угличе обретенные при перестройке собора мощи святого благоверного князя Романа Углицкого. Очевидно, владыка  Гермоген видел находившуюся в том же соборе могилу царевича Димитрия, убитого в 1591 году, и вспоминал об этом позже, имея дело с двумя «царями Димитриями».

В 1602 году была создана Астраханская епархия, от Казанской епархии отошли земли Нижнего Поволжья, сменился и архиерейский титул.

В 1598 году митрополит Гермоген был в Москве и присутствовал на Земском соборе, избравшем царем Бориса Федоровича Годунова. Начиналось Смутное время, принесшее владыке Гермогену мученический венец. Воцарение в 1606 году Лжедимитрия I он встретил лояльно, как и почти все русские люди, поверившие в то, что свергнувший с помощью поляков Бориса Годунова молодой человек – действительно сын Ивана Грозного. Не возражал он и против низложения Иова. Владыка  Гермоген не присуствовал на соборе, избравшем 24 июня 1605 года нового патриарха Игнатия, ведь это произошло всего через 4 дня после вступления Лжедимитрия в Москву.

Но к 21 июля 1605 года владыка Гермоген был в Москве и участвовал в венчании Лжедимитрия на царство. Уже в сентябре, все еще находясь в Москве, владыка Гермоген проявил себя как архиерей, способный возражать царям. Только митрополит Гермоген и Коломенский епископ Иосиф были единственными иерархами, выступившими против венчания «царя Дмитрия Ивановича» с Мариной Мнишек без ее крещения[11] (Марина Мнишек за день до венчания лишь словесно заявила о своем присоединении к Православию и поцеловала крест, при этом многие заметили, что она избегает прикладываться к иконам Богородицы). В результате епископ  Иосиф был отправлен на покой. Уважаемого же в народе владыку  Гермогена Лжедимитрий и его Патриарх Игнатий, очевидно, не решились сместить. Ему было приказано возвращаться в Казань.

Венчание Лжедимитрия с Мариной Мнишек состоялось 8 мая 1606 года. Протестовал ли против него сщмч. Гермоген, неизвестно, скорее всего, просто не успел, ведь уже 17 мая в Москве произошел переворот, Лжедимитрий был убит, а на другой день был низложен патриарх Игнатий. Разумеется, сщмч. Гермоген, находившийся в Казани, не успел прибыть на подобие Земского собора, которым уже 19 мая был избран новый царь Василий Иванович Шуйский. Не успел он и к 26 мая, когда Василий венчался на царство, и к поспешному извлечению и перенесению мощей и канонизации царевича Димитрия. Но в конце июня он уже был в Москве и 3 июля 1606 года был «по полному чину» поставлен патриархом.

Разумеется, фактически Патриарха назначил царь Василий Иванович Шуйский. Зачем же царю нужен был именно такой Патриарх, от которого трудно было ждать послушания, компромиссов и терпимости к незаконным действиям? Положение Шуйского на престоле было достаточно шатким, что вскоре подтвердилось. В качестве Патриарха ему, не собиравшемуся, в отличие от Лжедимитрия, отступать от Православия, нужен был архиерей, не послушный во всем, а такой, который своим авторитетом позволит укрепить собственную власть. Митрополит Гермоген к этому времени уже был известен и уважаем по всей России.

А правление царя Василия Шуйского стало временем, когда Смута все шире расползалась по всей России. В 1606 году объявился воевода якобы спасшегося «царя Дмитрия» Иван Болотников, наступление которого на Москву с трудом удалось отбить, а в 1607 году объявился и сам «Дмитрий» – тушинский вор Лжедимитрий II. Гражданская война распространилась по всей России, в каждом регионе боролись сторонники Василия Шуйского и «царя Дмитрия». Твердая позиция патриарха Гермогена сыграла большую роль в том, что Василий Шуйский так долго удерживал власть. Показательно, что Казань в этой сложной борьбе всегда стояла на стороне царя Василия Шуйского – казанцы доверяли своему бывшему митрополиту Гермогену, который обменивался грамотами и с казанскими воеводами и с митрополитом Ефремом (подробнее о событиях в Казани в Смутное время см. в очерке о митрополите Ефреме).

При этом патриарх Гермоген не был послушным помощником царя Василия. Он стоял на стороне именно законного царя. Даже справедливые обвинения царя в гибели 23 апреля 1610 года Михаила Васильевича Скопина-Шуйского не заставили патриарха Гермогена отступиться. Даже во время переворота 17 июля сщмч. Гермоген до конца уговаривал восставших москвичей оставить царя Василия на престоле. Показательно, что ни у кого не поднялась рука против самого сщмч. Гермогена и он остался на патриаршем престоле и после свержения Василия Шуйского, хотя и объявил недействительным пострижение Василия в монашество. При двух предыдущих переворотах вслед за царями уходили и патриархи (патриарх Иов после свержения Бориса Годунова, патрарх Игнатий после Лжедимитрия I). Патриарха Гермогена признали и сторонники Лжедимитрия II, и Филарет, который уже был провозглашен патриархом при дворе Лжедимитрия II.

Патриарх был способен к разумным компромиссам и согласился на воцарение в России польского королевича Владислава при условии, что королевич примет Православие. Но когда он увидел, что за этим стоит завоевание России поляками, освободил россиян от присяги Владиславу. Находясь в руках поляков и русских изменников, патриарх Гермоген призывал россиян бороться с захватчиками.

Позиция сщмч. Гермогена и его воззвания сыграли решающую роль в организации земских ополчений, неслучайно и то, что казанцы, помнившие своего архипастыря, приняли посильное участие в освободительной борьбе народа.

Священномученик Гермоген умер 17 февраля 1612 года. По данным «Нового летописца» (официальной русской летописи), он был уморен голодом и «зноем», по сообщениям поляков – удавлен. Но нет сомнения, что патриарх Гермоген принял мученическую смерть как христианский праведник и верный сын своего отечества.

Священномученик Гермоген был канонизирован 12 мая 1913 года и с этого времени является одним из самых почитаемых русских святых.

 

1. Именно «Гермогеном», а не «Ермогеном», называл себя казанский митрополит в грамоте 1592 года патриарху Иову и патриарх Иов в своем ответе. См.: архим. Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии. – Казань, 1868. – С. 66-74.

 


2. Список с писцовых книг по г. Казани с уездом. – Казань, 1877. – С. 38.

3. Там же. – С. 16.

4. Каштанов С.М. Возникновение русского землевладения в Казанском крае (Документы) // Ученые записки Казанского государственного педагогического института. – Казань, 1973. – Вып. 116. –  С. 3-35. 

5. Липаков Е.В. Дворянство Казанского края в конце XVI – первой половине  XVII вв. Формирование. Состав. Служба: Дисс. канд. ист. наук. – Казань, 1990. – С. 67-68. 

6. Владелец двора, на котором была обретена чудотворная икона, Даниил Онучин, происходил из нижегородских дворян, переведенных в Казань, и святитель Гермоген мог быть его бывшим сослуживцем. Показательно, что именно  святитель Гермоген присутствовал при обретении иконы, хотя двор Онучина находился в приходе Николы Тульского, а не Николы Гостиного.

7. Действительно, во время составления святителем Гермогеном «Повести» архимандритом Спасо-Преображенского монастыря был отец  Арсений. См.: Ермолаев И.П. Казанский край во второй половине XVI – XVII вв. – Казань, 1980. – С. 43.

8. Подробнее см. статью об архиепископе Тихоне.

9. Архимандрит Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии. – Казань, 1868. – С. 66-74.

10. Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. – Казань, 1898. – Т. 14. – Вып. 6. – С. 670-672.

11. Еще в 1598 году сщмч. Гермоген категорически высказывался за крещение всех, принимавших православие из католической, лютеранской и армянской церквей.

 

 

 

 

 

Святитель Ефрем митрополит Казанский и Свияжский с июля 1606 года по 26 декабря 1613 года.

 


 

Мирское имя и происхождение святителя Ефрема неизвестны. Неизвестно и то, кем он был перед рукоположением на Казанскую кафедру. Впрочем, высказываемые в литературе догадки о том, что святитель Ефрем до рукоположения в митрополита был настоятелем Казанского Спасо-Преображенского монастыря, не соответствуют действительности. Дело в том, что архимандрит Арсений, ставший настоятелем Спасо-Преображенского монастыря в 1589 году, после сщмч. Гермогена, продолжал руководить обителью и в 1606 году[1]. Представить себе, что сщмч. Гермоген рукоположил в митрополита инока, минуя архимандрита этого же монастыря, совершенно невозможно.

 


Вероятно, святитель Ефрем был насельником Спасо-Преображенского монастыря, а потом настоятельствовал в какой-то другой обители[2]. Во всяком случае, из обстоятельств деятельности святителя Ефрема видно, что он не был в Казани чужим человеком и, совершенно определенно, митрополитом стал по воле сщмч. Гермогена.

Пребывание святителя Ефрема на Казанской кафедре пришлось на самые тяжелые годы Смутного времени. В это время история церкви, государства и народа составляли одно целое. Поэтому святитель Ефрем – не только Казанский митрополит, но и один из главных политических деятелей Казанского края и России в целом, а его правление – это история Смуты в Казанском крае.

Патриарх Гермоген рукоположил митрополита  Ефрема в Москве уже в июле 1613 года, всего через несколько дней после того, как сам стал патриархом. Когда владыка Ефрем отбыл в Казань, точно неизвестно, но в начале осени он уже был в городе.

Вскоре после воцарения Василия Шуйского в России развернулась масштабная гражданская война. «Дурной пример» самозванчества оказался заразительным. Уже летом 1606 года в Комарицкой волости появился Иван Болотников, выступивший как воевода «царя Дмитрия Ивановича», который якобы успешно бежал из Москвы. С этого времени начинается всеобщий раскол: одни города остались верными присяге Василию Шуйскому, другие – «Дмитрию Ивановичу». Позиция того или иного города и уезда зависела от многих факторов. Иногда решающей была позиция воевод, иногда – дворянских и городских общин, к которым воеводы присоединялись, в противном случае их убивали или изгоняли. Ситуацию осложняли антифеодальные выступления крестьян, а в Поволжье – освободительные движения местных народов: татар, чувашей, мордвы – также проходившие под лозунгом борьбы за «законного царя Дмитрия».

Уже в начале осени 1606 года весь Волго-Вятский район и Среднее Поволжье оказались в зоне сплошного хаоса, почти все города изменили Василию Шуйскому. Даже ближайший к Казани Свияжск на какое-то время отрекся от присяги царю Василию. Митрополит Ефрем применил крайнюю меру – своим указом отлучил восставших жителей Свияжска от Церкви. В результате свияжане присягнули Василию Шуйскому, и 22 декабря 1606 года патриарх Гермоген в своей грамоте митрополиту Ефрему приказал помиловать жителей Свияжска.

Не позднее 25 ноября 1606 года вторым воеводой в Казань был назначен Богдан Яковлевич Бельский – знаменитый опричник, племянник Малюты Скуратова, последний фаворит Ивана IV. В царствования Феодора Иоанновича и Бориса Годунова он находился в неофициальной опале (на воеводствах в отдаленных городах), при Лжедимитрии I вернулся в Москву и был пожалован в бояре. Большинство историков Cмутного времени считало, что назначение в Казань было продолжением опалы со стороны нового царя, Василия Ивановича Шуйского. Но более верной представляется другая точка зрения. Назначение в Казань было не опалой, а, напротив, высоким доверием со стороны царя Василия, которое Бельский полностью оправдал. Бельский считался вторым воеводой и при Степане Афанасьевиче Волосском, и при сменившем не позднее марта 1607 года его боярине Василии Петровиче Морозове. Но фактически именно Бельский, годившийся и Волосскому, и Морозову в отцы, с огромным опытом и государственного управления и придворных интриг, безусловно, играл первую роль в управлении Казанью. Триумвират Бельский – Морозов – митрополит Ефрем управлял Казанью и Казанским краем долгие четыре года.

В разворачивавшейся все шире войне Казань всегда была на стороне Василия Шуйского. Болотников был разбит в октябре 1606 года под Москвой, но с появлением летом 1607 года Лжедимитрия II ситуация еще больше обострилась. Гражданская война, раскол внутри страны и внутри отдельных ее регионов приняли всеобщий характер. Верность Василию Шуйскому на Волге сохраняли только Казань и Нижний Новгород, все остальные города присягнули «тушинскому вору» Лжедимитрию II. В Астрахани правили самозванные дети Ивана Грозного Иван Лавр и Осиновик. Это противостояние продолжалось более трех лет и было по своей разорительности самым страшным за все Смутное время. Казань и Казанский уезд выглядели на этом фоне редким островком ста-бильности. Если Нижний Нов-город все три года находился в осаде, то казанские воеводы эффективно контролировали не только город, но и обширный Казанский уезд, в котором не было восстаний и даже собирались налоги. Казанские дворяне, стрельцы и служилые татары успешно боролись с восставшими на Горной стороне Волги, в Свияжском уезде, участ-вовали в походе армии Федора Ивановича Шереметьева сначала под Астрахань, а потом вверх по Волге. Сама Казань ни разу не подвергалась серьезным угрозам захвата.

Причины этого, очевидно, – не только в воеводах Морозове и Бельском. В формировании «охранительной» позиции казанцев большую роль сыграл патриарх Гермоген, постоянно рассылавший грамоты с призывами к верности царю Василию. В родном городе патриарха  Гермогена, где он 16 лет был митрополитом, они были особенно действенны. Митрополит Ефрем подчинялся патриарху Гермогену и, судя по всему, был в полном согласии с воеводами.

 К осени 1609 года победа в трехлетней войне стала клониться на сторону Василия Шуйского. Его племянник князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский с войском, ядром которого были наемные шведские отряды, разгромил сторонников Лжедимитрия на севере и в центральных районах. Армия Федора Ивановича Шереметьева, значительную часть которой составляли казанцы, рассеяла повстанцев под Нижним Новгородом.

В этих условиях святитель Ефрем не забывал и о постоянных нуждах монастырей. В 1606-1607 гг. все главные монастыри Казанского края (Спасо-Преображенский, Свияжский Успенский, Казанский Троицкий, Зилантов Успенский) получили от царя Василия подтвердительные грамоты на все свои владения, в которых подробно перечислялись все деревни, мельницы, рыбные ловли, городские подворья и т. д.[3]. В условиях смуты такие гарантии были весьма важны.

В эти годы в Казани впервые в ее истории работала типография. Не совсем понятно, была ли она вновь оборудована или эвакуирована из Моск-вы. Но, во всяком случае, она находилась под управлением духовной власти. В этой типографии была напечатана служба Казанской иконе Божией Матери, сохранив-шаяся в нескольких библиотеках России.

Общероссийский кризис продолжал обост-ряться. В сентябре 1609 года Польша начала открытую войну с Россией, Лжедимитрий II, потерявший поддержку поляков, бежал в Калугу. Войска Василия Шуйского в июне 1610 года потерпели поражение от польских войск под Клушиным, а 17 июля в Москве произошел переворот: царь Василий Шуйский был свергнут, новое правительство, «семибоярщина», повело с поляками переговоры о призвании на российский престол королевича Владислава. 30 августа в Казань была направлена грамота об избрании царем Владислава с повелением привести к присяге «весь народ казанский», а 20 сентября поляки без боя, с согласия «семибоярщины» заняли Москву. Фактически, правителем России стал наместник короля Сигизмунда гетман Гонсевский, а сам польский король стал называть себя «царем Жигимонтом».

Эти запутанные события привели в замешательство не только казанцев. Воеводы Василий Морозов, Богдан Бельский, дьяки Никанор Шульгин и Степан Дичков, назначенные Василием Шуйским, а также лидеры дворянской и городской общин, пользовавшиеся влиянием в городе, были поставлены перед выбором позиции в сложной и малопонятной вдали от Москвы ситуации. В России оставалось два центра власти. Первый, в Москве, составляли поляки и явные предатели. Второй – Лжедимитрий II и его двор в Калуге – был той силой, которая тоже ассоциировалась с интервенцией и самозванчеством и против которой казанцы ожесточенно воевали три года.

7 января 1611 года в Казань приехал из Москвы дьяк Афанасий Евдокимов, рассказавший о том, что в Москве все в руках поляков, а 9 января в городе произошли бурные события. Казанцы решили присягнуть Лжедимитрию II. В «Новом летописце» дальнейшее описывается следующим образом: «Воевода ж Богдан Яковлевич Бельский нача им говорити и крепити, чтоб вору креста не целовати, а целовати б крест, кто будет государь на Московском государстве. Дьяк же Никанор Шульгин, умысля с теми ворами, повеле Богдана убити и взведоша его на башню и скинуша с башни и убиша до смерти». На самом деле в ходе народных волнений был убит не только Богдан Бельский, но и несколько его сторонников, в том числе дворяне Федор Люткин и Кармач Невельский, их сбросили со Спасской башни. Но Казань присягнула на верность самозванцу, которого в это время уже не было в живых: он был убит в Калуге еще 11 декабря.

В сохранившихся источниках ничего не говорится о позиции митрополита Ефрема. Но перед кем казанцы приносили присягу на верность «царю Дмитрию»? Скорее всего, святитель Ефрем согласился с позицией большей части дворянской и городской общин.

Некоторые историки называют эти события странными. Но представляется, что поведение казанцев в данной ситуации было естественным и вполне патриотическим. По сравнению с Сигизмундом «тушинский вор» выглядел хотя и сомнительным, но все же отечественным кандидатом на престол. Вероятно, именно А. Евдокимов привез в Казань и весть о том, что патриарх Гермоген освободил россиян от соблюдения присяги на верность Владиславу.

Во всяком случае, во главе Казани остались теперь воевода Василий Петрович Морозов, митрополит Ефрем и двое дьяков – Никанор Шульгин и Василий Дичков. Вскоре стало известно о гибели Лжедимитрия II и вопрос о присяге отпал. Насколько известно, его сыну («воренку Ивашке») казанцы не присягали.

Уже в начале 1611 года по инициативе рязанского воеводы Прокопия Ляпунова стало собираться так называемое Первое ополчение. Большую роль в мобилизации сил для отпора полякам сыграли грамоты патриарха Гермогена, который, находясь в Москве под контролем захватчиков, тем не менее выступал с призывами к борьбе. В марте 1611 года силы из Рязани, Нижнего Новгорода, Костромы, Мурома, Галича собрались в Коломне и выступили к Москве. В ополчении объединились бывшие сторонники как Василия Шуйского, которых представлял Ляпунов, так и окружение Лжедмитрия II, во главе с И.М. Заруцким и князем В.В. Трубецким. Одновременно в самой Москве вспыхнуло восстание. В конце марта ополченцы начали военные действия на территории самого города.

Небольшое количество казанцев участвовало в Первом ополчении с самого начала. Еще в феврале 1611 года из Нижнего Новгорода в Москву выступил воевода князь А.А. Репнин «с понизовыми людьми и казанцами». Очевидно, это были те, кто в 1610 году находился в составе войска Ф.И. Шереметева, освободившего Нижний Новгород от осады. Но из самой Казани сил на помощь ополченцам очень долго не отправляли. Серьезные сборы начались только после первого мая, когда в Казань «из подмосковных полков» приехали дети боярские Воин Левашов и Семен Пелепелицын, сообщившие о тяжелых боях. Но около 12 июня большой отряд, состоявший из дворян с их холопами, стрельцов, служилых татар, все же выступил под Москву. Во главе его отправился первый воевода Василий Петрович Морозов, оставив во главе города и уезда дьяков Шульгина и Дичкова. Очевидно, духовное руководство митрополита Ефрема тоже имелось в виду. Отряд Морозова с благословения митрополита взял с собой список с Казанской чудотворной иконы Божией Матери.

Прибыв под Москву, казанский отряд принял участие в штурме Новодевичьего монастыря, но Первое ополчение уже близилось к своему распаду. 22 июля Ляпунов был убит из-за конфликта между бывшими сторонниками Василия Шуйского и тушинцами. Большинство ополченцев разошлось по домам. Но Морозов вместе с отрядом и списком с Казанской иконы оставался под Москвой.

 Из двух грамот, направленных в начале сентября из Казани в Пермь, видно, что казанцы, со ссылкой на патриарха Гермогена, осудили убийст-во Прокопия Ляпунова и отказались присягать «Маринкину сыну», то есть сыну Лжедимитрия II.

В сентябре 1611 года лидер нижегородских посадских людей Кузьма Минин и князь Дмитрий Михайлович Пожарский выступили организаторами нового ополчения. Они стали рассылать по городам грамоты с призывом собираться в Нижнем Новгороде. Первыми казанцами, присоединившимися к ним, стал отряд воеводы Василия Петровича Морозова, пришедший из-под Москвы вместе с иконой Казанской Божией Матери. Судя по грамоте, посланной в начале 1612 года из Нижнего Новгорода в Вологду, уже в декабре 1611 года прибыл и отряд из Казани.

Правительство «всей земли» во главе с Мининым и Пожарским считало митрополита Ефрема временным главой Русской Православной Церкви, а Казань – временной церковной столицей. В Великом посту 1612 года Ефрем рукоположил игумена Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря Герасима во епископа Суздальского. По просьбе Земского правительства Минина и Пожарского осенью того же года святитель Ефрем рукоположил во митрополита Крутицкого игумена Саввино-Сторожевского монастыря Исаию. Очевидно, правительство «всей земли» планировало, что митрополит Исаия будет восстанавливать систему церковного управления после освобождения Москвы.

Москва была освобождена от оккупантов в октябре 1612 года[4]. В начале 1613 года в Кремле состоялся Земский собор, который 21 января избрал царем Михаила Федоровича Романова. На собор приехал митрополит Казанский и Свияжский Ефрем вместе с настоятелями Казанского Спасо-Преображенского и Свияжского Успенского монастырей. Святитель Ефрем первым из высших духовных лиц подписал грамоту об избрании Михаила Федоровича и продолжал оставаться в Москве. Именно он в отсутствие патриарха Филарета, находившегося в плену в Польше, и новгородского митрополита Исидора, который не мог прибыть из оккупированного шведами Новгорода, был самым высокопоставленным архиереем. 11 июля 1613 года святитель Ефрем венчал Михаила Федоровича на царство.

В декабре 1613 года владыка Ефрем выехал в Казань. Причины этой поездки не совсем понятны – ведь митрополит Ефрем, как самый высокопоставленный иерарх, должен был руководить всей Русской Православной Церковью. Вероятно, святитель Ефрем беспокоился о делах Казанской кафедры. В дороге, недалеко от Казани, митрополит скончался.

Святитель Ефрем был похоронен не в кафедральном Благовещенском соборе, как казанские архиереи до него, а у алтаря собора Спасо-Преображенского монастыря, рядом с захоронением прпп. Ионы и Нектария, праведная жизнь которых была описана в Житии святителей Гурия и Варсонофия, составленном сщмч. Гермогеном. Позже над их захоронением было построено небольшое сооружение, называемое в Казани пещеркой. После закрытия монастыря и сноса всех его храмов могилы оказались под асфальтом, эта площадка использовалась воинской частью как плац и стоянка автотранспорта.

В 1995 году по благословению архиепископа Казанского и Татарстанского Анастасия мощи святителя Ефрема и других похороненных в алтаре святых были извлечены. Сейчас они находятся в нижнем Сретенском храме Петропавловского собора.

Историк Русской церкви митрополит Макарий (Булгаков) писал: «Местная церковь давно сопричислила его к лику святых: в одной из древнейших церквей г. Казани и теперь имеется старинный образ митрополита Ефрема в иконописном стенном изображении. Над могилою приснопамятного святителя сооружена его икона...»[5].

Почитание митрополита Ефрема восходит к концу XVII – началу XVIII в. В Никольской единоверческой церкви г. Казани до революции хранилась икона начала XVIII в., которую описал Алексей Андреевич Воскресенский, преподаватель Казанской учительской семинарии, соратник Николая Ивановича Ильминского. На иконе святитель Ефрем «…равночестно предстоит образу Пресвятой Троицы вместе со св. Германом, «Архиепископом и Священномучеником Казанским». Подпись на иконе была такая: «Святый Ефрем, митрополит Казанский и чудотворец»[6].

 

1. Ермолаев И.П. Казанский край во второй половине XVI-XVII вв. (Хронологический перечень документов). – Казань, 1980.

 


2. Иначе трудно объяснить, почему святитель Ефрем был погребен в “пещерке” за алтарем Преображенского собора – ведь архиереев обычно хоронили в кафедральном соборе.

3. Ермолаев И.П. Казанский край во второй половине XVI-XVII вв. (Хронологический перечень документов). – Казань, 1980.

4. Традиционно днем освобождения считается 22 октября (4 ноября) – ставшего днем осеннего празднования Казанской иконы Божией Матери.

5. Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви. – М., 1996. – Т. 10. – Кн.1. – С. 4.

6. Воскресенский А.А. Пещерка Казанского Спасо-Преображенского монастыря и исторические сведения о погребенных в ней. Изд. 2-е. – Казань, 1902. – С. 16.

 

 

 

Матфей митрополит Казанский и Свияжский с 7 февраля 1615 года по 13 января 1645 года.

 


 

Митрополит Матфей управлял Казанской епархией чуть меньше тридцати одного года, дольше всех своих предшественников и преемников.

 


Происхождение и мирское имя митрополита Матфея неизвестны. В сохранившихся источниках его имя впервые упоминается 2 июля 1606 года, когда он стал игуменом знаменитого Кирилло-Белозерского монастыря. Это произошло в разгар Смутного времени, через полтора месяца после свержения Лжедимитрия I и воцарения Василия Шуйского. Кирилло-Белозерский монастырь и его окрестности тоже стали ареной боевых действий.

События вокруг обители происходили летом и осенью 1612 года, когда Второе ополчение Минина и Пожарского успешно штурмовало Москву. Отряды поляков, захватившие к этому времени Вологду и Великий Устюг, показались у стен Кирилло-Белозерского монастыря 12 августа, но попытка захватить монастырь внезапным ударом им не удалась. 5 и 11 декабря того же года монахи и укрывшиеся в монастыре местные жители под руководством игумена Матфея отбили хорошо организованные приступы, а выстрелом из пушки был убит руководивший осадой пан Песецкий. К концу 1612 года осада была снята, но от интервентов сильно пострадали монастырские вотчины и угодья.

В феврале 1613 года игумен Матфей участвовал в деятельности Земского собора, избравшего на царство Михаила Федоровича Романова, его подпись стоит среди других под грамотой собора. На Казанскую кафедру он был рукоположен 7 февраля 1615 года, когда потрясения Смутного времени еще продолжались, патриарх Филарет находился в плену у поляков, а в Москве правило земское правительство.

Не была стабильной обстановка в Казанском крае. Уже вскоре после прибытия митрополита Матфея здесь произошло восстание местного населения, которое в масштабах всей России было лишь одним из многих эпизодов, но в Казанском крае стало самым разорительным за все Смутное время.

Уже в апреле 1613 года в Казань были назначены воеводы: боярин князь Иван Михайлович Воротынской, князь Юрий Петрович Ушатый, дьяк Федор Федорович Лихачев. Они прибыли в Казань, нормальное управление краем стало восстанавливаться. При этом не просто возобновился сбор налогов, которых «не было в сборе» три предыдущих года, но население было обложено чрезвычайными «запросными и пятинными» сборами – продолжавшиеся интенсивные военные действия требовали огромных денег. Кроме того, в наказе казанским воеводам предписывалось и «доимочные доходы по окладу, в которых годех с ково не взято … выбрать», то есть собрать налоги за предшествующие три года.

Очень обременительной была и ратная повинность. На фронты продолжающихся военных действий против Польши и Швеции направлялись не только служилые люди – дворяне, стрельцы и служилые татары, но и ясачные, по одному человеку с шести дворов. Восстание началось осенью 1615 года. Толчком стало массовое дезертирство татарских ратных людей из армии, воюющей под Орлом против поляков. Именно эти ратные люди стали основной движущей силой восстания. Во главе встал служилый татарин князь Еналей (Джан-Али) Шугуров, который до этого, в 1609-1610 гг., упоминался как один из предводителей сторонников Лжедимитрия II. Восставшие разорили множество русских сел и деревень, разрушили и разграбили множество сельских церквей[1], уже в ближайших окрестностях Казани.

Новые казанские воеводы боярин князь Владимир Тимофеевич Долгорукий и князь Семен Никитин сын Гагарин направили против них два стрелецких приказа (1000 человек) Никиты Зюзина и Севастьяна Онучина, но они были «побиты» в бою у села Высокая Гора. В конце 1615 года воеводы «… посылали на тех воров, на Еналейка с товарищи, многих ратных людей с вогненным боем и тех воров, татар и черемису, многих побили и живых поймали, а завотчика вора Еналейка Шугурова взяли ж». Для расследования и суда в Казань были направлены боярин князь Григорий Петрович Ромодановский и знаменитый Кузьма Минич Минин, получивший к этому времени чин думного дворянина. Прибыв в город 13 феврая 1616 года, они «про татарскую измену и про воровство сыскивали, …на пытках пытали, а иных за воровство и измену казнили». Был повешен и предводитель восстания Еналей Шугуров. Комиссары из Москвы рассматривали и жалобы местных жителей на произвол администрации, вымогательство и взяточничество. Был подвергнут телесным наказаниям самый богатый и влиятельный казанский дворянин Савва Тимофеевич Аристов. В наказах следующим казанским и свияжским воеводам предписывалось «… к татарам и к чуваше и к черемисе и всяким немцам ласку и привет держати; и во всяких делах татар и чувашу и черемису для своей корысти ничем не жесточити».

Восстание в Казанском уезде было одним из последних массовых волнений Смутного времени. В 1617-1618 гг. Россия возвращается к мирной жизни. После мирного договора со Швецией и перемирия с Польшей домой вернулись и казанские дворяне и служилые татары, участ-вовавшие в военных действиях.

За тридцатилетнее управление Казанской епархией митрополита Матфея в истории епархии не происходило громких событий. Продолжалось освоение края. При владыке Матфее были созданы многие новые монастыри. Среди них – известные впоследствии Раифская и Седмиозерная пустыни, основанные, соответственно, иноками-пустынножителями Филаретом и Евфимием. Основание Раифской пустыни относят к 1613 году. Но, скорее всего, это произошло несколькими годами позже, ведь в разгар Смутного времени отшельник Филарет не мог поселиться среди язычников-черемис (марийцев), которые участвовали во всех «шатостях». Основатель Седмиозерной пустыни схимонах Евфимий, выходец из Великого Устюга, определенно основал монастырь по благословению митрополита Матфея. Но слава этих монастырей была впереди. Свои первые сенные покосы Седмиозерная пустынь получила только в 1644 году, настоятелем в ней в это время был уже не схимонах Евфимий, а иеромонах («черный поп») Протасий[2].

В первые годы правления Матфея был создан Троицкий Урайский монастырь (у нынешнего села Трой-Урай Рыбнослободского района). В 1625 году была основана Спасо-Юнгинская пустынь (на территории Марий-Эл). Эти обители были ликвидированы во время секуляризации 1764 года.

Уже вскоре после Смутного времени был основан Тетюшский Покровский монастырь (в районе нынешних сел Любимовка и Федоровка Тетюшского района). На его землях было основано село Монастырское (этот монастырь в 1680-е гг. был приписан к Московскому Новоспасскому, а в конце XVII века закрыт).

При митрополите Матфее появился и Елабужский Троицкий монастырь, основанный на так называемом Каменном (или «Чертовом») городище, то есть на развалинах древнего булгарского города. К концу правления митрополита Матфея Елабужский монастырь был приписан к архиерейскому дому.

 В 1623 году владыка Матфей добился передачи архиерейскому дому дворцовых сел Рождественское (ныне Высокая Гора) под Казанью и Омары на Каме, в возмещение за отобранную еще в 1601 году «на государя» Забулацкую архиерейскую слободу в Казани.

Митрополит Матфей проявлял заботу о кафедральном Благовещенском соборе. В 1630 – 1640-е гг. (по оценкам экспертов) была построена кирпичная колокольня высотой более 50 метров, в нижнем ее ярусе была освящена церковь во имя св. мученицы Ирины. 20 июня 1630 года мощи святителя Гурия были торжественно перенесены из Спасо-Преображенского монастыря в кафедральный собор. Эта дата была внесена в церковный календарь.

Во время правления митрополита Матфея успешно развивалась хозяйственная деятельность архиерейского дома, продолжали интенсивно заселяться земли, строились мельницы. На берегах Волги и Камы организованные архиерейским домом артели занимались рыбной ловлей. По переписным книгам 1646 года за Казанским архиерейским домом в Казанском уезде было 3200 душ мужского пола крестьян, а в Свияжском уезде – 2100 душ. В 1626 году разгорелся весьма ожесточенный внутриепархиальный спор между архиерейским домом и Спасо-Преображенским монастырем из-за спорных земель у деревни Салмачи, который владыка Матфей не сумел рассудить, решение пришлось принимать гражданским властям[3].

Митрополит Матфей жил в архиерейском доме в Кремле, а его загородной резиденцией служила архиерейская усадьба на реке Казанке, близ села Савинова, которая, скорее всего, при нем и была построена.

В первые годы правления владыки Матфея в Казанскую епархию входили и присоединенные в конце XVI века территории Западной Сибири. Правда, нет сведений о том, что митрополит  Матфей рукополагал священников в сибирские приходы. В 1620 году была создана самостоятельная Тобольская епархия.

За время правления епархией митрополиту Матфею пришлось много раз ездить в Москву, для участия в Земских соборах (1633, 1642, 1645 гг.) и церковных поместных соборах (1634, 1642 гг.).

Умер митрополит Матфей 13 января 1646 года «во втором часу пополудни»[4]. Он был похоронен в Благовещенском соборе у северной стены; это второе захоронение в соборе, второе от алтаря, рядом с захоронением архиепископа Вассиана. В 1907 году профессор Казанского университета Александр Иванович Александров, в ходе реставрационных работ, видел его гроб. Скорее всего, могила митрополита Матфея сохранилась.

 

1. Опустевшие во время «татарской шатости» дворы и дворовые места, заброшенная пашня упоминались в писцовых книгах до середины 1640-х гг..

 


2. Ермолаев И.П. Казанский край во второй половине XVI-XVII вв. (Хронологический перечень документов). – Казань, 1980. – С. 100.

3. Архиепископ Никанор (Каменский). Владенные грамоты Казанского Спасо-Преображенского монастыря. – Казань, 1893. – С. 365-368.

4. Точный час смерти сообщает  архимандрит Платон (Любарский), его источники неизвестны.

 

 

 

Симон (Симеон) Митрополит Казанский и Свияжский с 7 февраля 1646 года до 20 сентября 1649 года.

 


 

Это, пожалуй, самый загадочный из всех казанских архиереев. Во всех опубликованных биографических справках о Симоне сообщается, что «он был по происхождению серб и до назначения в Казань был митрополитом Сербским». Но дело в том, что в середине XVII века не существовало Сербской Православной Церкви, Сербия состояла из множества епархий, архиереи на них назначались Константинопольским патриархом и утверждались властями Османской империи. Большинство  архиереев в южнославянских епархиях были греками, но встречались и славяне.

 


Литературы по истории Православия у южных славян и о связях восточных православных церквей с Россией довольно много. В середине XVII века многочисленные иерархи из Османской империи посещали Россию, некоторые из них оставались здесь. Но нам не удалось найти среди них архиерея Симона, не упоминается архиерей Симон и в литературе по истории Сербии и Сербской церкви.

Скорее всего, владыка Симон действительно был сербом и прибыл в Россию уже архиереем. Чаще всего так поступали те, кого по требованиям турецких властей Патриарх освобождал от управления епархиями. Судьба таких архиереев была незавидна, они не запрещались в служении и  вообще не считались в чем-то провинившимися, но, как правило, так и не получали назначений на другие кафедры и «бессрочно» жили на покое. Такие архиереи и приезжали в Россию. Указом патриарха Иосифа от 7 февраля 1646 года, менее чем через месяц после смерти митрополита Матфея, что по тем временам было весьма оперативно, владыка Симон был назначен митрополитом Казанским и Свияжским. Скорее всего, владыка Симон находился в «кадровом резерве» Патриарха, то есть ждал освобождения какой-нибудь вакансии.

В Казани в правление владыки Симона не произошло заметных событий. Во второй половине 1648 – начале 1649 гг. митрополит Симон находился в Москве, участвовал в Земском соборе, принявшем Соборное уложение – фундаментальный свод законов Российского государства. В церковных документах его называют Симоном, а в гражданских – чаще Симеоном.

 Митрополит Симон скончался 26 сентября 1649 года и был похоронен в кафедральном Благовещенском соборе, слева у северной стены.

 

 

 

Корнилий митрополит Казанский и Свияжский с 13 января 1650 года по 17 августа 1655 года.

 


 

К сожалению, документы не сохранили жизнеописания митрополита Корнилия. Его мирское имя, происхождение, даты рождения и пострижения неизвестны. Впервые имя митрополита Корнилия упоминается в 1647 году, когда он был игуменом знаменитого Макарьева Желтоводского монастыря, вероятно, он и раньше находился среди братии этого монастыря. В феврале 1649 года он стал игуменом Богоявленского монастыря в Москве, а 13 января 1650 года патриарх Московский и Всея Руси Иосиф рукоположил его в митрополита Казанского и Свияжского.

 


Скорее всего, именно по инициативе митрополита Корнилия была основана Макарьевская пустынь. Как известно, в середине XVII века из Макарьева Желтоводского монастыря в Казанский уезд пришел иеромонах Исаия, который основал монастырь на месте, где, по преданию, останавливался в 1430-е гг. преподобный Макарий Желтоводский, отпущенный из плена ордынским ханом Улу-Мухаммедом. Заслуживает внимания и то, что монастырь был основан на земле, принадлежавшей Казанскому архиерейскому дому. Скорее всего, именно владыка Корнилий, бывший насельник Макарьева Желтоводского монастыря, прекрасно знавший Житие этого очень почитаемого в Нижегородском крае подвижника, и пригласил Исаию из своей бывшей обители и выделил место.

В конце 1651 и начале 1652 года митрополит Корнилий участвовал в Поместном соборе, его имя значится в списке архиереев, участвовавших в поставлении патриарха Никона.

Если жизненный путь митрополита Корнилия остается тайной, то обстоятельства его смерти известны во всех подробностях.

Лето 1656 года принесло Казани и ее окрестностям страшное бедствие – эпидемию бубонной чумы. В средние века случались и намного более страшные эпидемии: так, в 1350-е годы от чумы погибло более трети населения всей Европы, страшные опустошения она нанесла тогда и Золотой Орде, и Руси. Эпидемия 1656 года была локальной, она охватила только Казань и ее ближайшие окрестности.

Совершенно очевидно, что источником чумы стали торговые связи Казани с Персией и Средней Азией и чуму завезли в город персидские и таджикские купцы, «тезики», как их называли в русских документах. В этих странах эпидемии чумы происходили тогда очень часто. Существуют там и природные очаги бактерий чумы, переносимые грызунами. И сейчас в государствах Средней Азии изредка случаются заболевания чумой. Чумные бактерии плохо переносят холод, поэтому в северных странах эпидемии обычно случались летом и к зиме прекращались. На факт завоза чумы из Средней Азии указывает и то, что эпидемия началась в Казани, а в немногие пораженные села и деревни попала явно из города.

Именно чума была самой страшной инфекцией. Дело в том, что чума очень заразна, смертность при ней была почти стопроцентной, болезнь протекала скоротечно, обычно два-три дня, при этом бубоны («язвы») появлялись далеко не у всех заболевших. В отличие от холеры и тифа чума была болезнью внесоциальной. От других инфекций простые, бедные люди страдали намного чаще, чем богатые и знатные. В этом играли роль и санитарные условия, и режим питания (у хорошо питающегося человека сильнее иммунитет). Риск же заразиться чумой у «начальных людей», постоянно общавшихся с большим количеством посетителей, и у духовенства, принимавшего участие в похоронах умерших от чумы, был еще больше, чем у простых горожан.

В летописях и других официальных документах о чуме в Казани сообщается кратко. Но в конце XIX века профессор Казанской духовной академии протоиерей Евфимий Александрович Малов в архиве уездного суда небольшого уездного города Курмыша Симбирской губернии обнаружил неизвестно как попавшие туда отписки (доклады) казанских воевод в Москву. В 1902 году Е.А. Малов опубликовал тексты отписок в «Известиях Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете». В них ярко представлена картина страшного бедствия. Приведем эти тексты с небольшими сокращениями.

Первая «отписка» от 11 июля не сохранилась, а в следующей, 31 июля, казанские руководители пишут:

«Государю царевичу и великому князю Алексею Алексеевичу Всея Великие и Малые и Белые России [1] холопи Ваши Ивашко Хованский, Ивашко Колтовский, Васька Ушаков, Пятунька Спиридонов [2] челом бьют.

В нынешнем государь, в 7164 (1656) году июля в 11 день писали мы, холопи ваши к тебе .… с казанцем с Сувором Мещериновым[3], что в нынешнем, государь, в 1656 году июня с 25 числа в Казани изволением Божиим учали помирать люди скорой смертью. А умерло в Казани в каменном и деревянном городе, на посаде и в монастыре Пречистые Богородицы Казанские и за городом в слободах стариц[4] и всяких чинов людей мужеского и женского полу и младенцев июня с 25 числа и июля по 10 число 59 человек, в том числе умерли 4 человека язвенной болезнью. Да в Казанском уезде в монастыре в Семиозерской пустыни умерло язвенной болезнью 5 человек старцев, да 6 человек без язв.

И Божьей милостью в Казани учало быть льготнее июля с третьего числа ж по 11 число в Казани умер язвенно 1 человек, да 32 человека без язв….

… (После 11 июля) грех ради наших учало моровое поветрие множиться. А померло июля с 11 числа по июля ж 31 число по спискам объездных голов[5] казанцев дворян и детей боярских и попов в каменном и деревянном городе[6] и в загородных слободах всяких чинов людей, мужского и женского полу и младенцев 595 человек. А лежали по полугоду 5 человек, да по 20 недель 3 человека, 10 недель 1 человек, семь недель 8 человек, по 2 недели 26 человек, 20 человек по 10 ден, по 9 ден 5 человек, по осьми ден 6 человек, а 528 человек лежали по дни, по два… и по неделе. И в том числе 46 человек умерли с язвами. А в Казанском, государь, уезде в монастыре в Седмиозерной пустыни по отпискам заставных голов померло старцев 27 человек… да в Казанском же уезде по отпискам приказных людей объявилось моровое поветрие вновь в казанском пригороде в Арском[7], в ясачном селе Чурилине[8], да в поместных деревнях казанцев детей боярских Осипа Красенского да Ефима Нудомова. И в Арском, государь, городе умерли посадского человека жена да 4 дочери девки язвенной болезнью, а в ясачном селе Чурилине померло ваших государевых ясачных крестьян 30 человек да жен и детей их 21 человек, без язв….

И ныне, государь, в Казани Божьим посещением грех ради наших моровое поветрие и на люди упадку множится, помирают люди скорой смертью и язвенной болезнью человек по десяти и по двадцати…и по пятидесяти на день и больше в разных дворах.

Роспись, сколько каких чинов в Казани и в Казанском уезде померло в нынешнем году с июля с 11 числа июля ж по 31 число.

Детей боярских 2 человека, людей их 4 человека

Подьячих и их жен и детей 7 человек

Конных стрельцов и их жен и детей 8 человек

Пеших стрельцов и их жен и детей 156 человек

(все остальные с женами и детьми)

Ямских охотников 11 человек

Иноземцев 11 человек, толмач 1 человек

Преображенского монастыря слобожан 109 человек

Митрополичьих детей боярских и всяких дворовых людей 48 человек

Казанцев посадских людей 153 человека

Гулящих людей 22 человека

Кузнецов 2 человека

Девичьих монастырей Пречистые Богородицы явления Чудотворные иконы Казанские да Успения Пречистые Богородицы[9] деловных стариц 36 человек».

Следующая «отписка» датирована 22 августа, ее первый лист утрачен, в утраченной части содержалось сообщение о смерти митрополита Казанского и Свияжского Корнилия. Далее сообщается о массовой гибели духовенства:

«…да в соборной церкви протопоп, да ключарь, да поп, да протодьякон, да подьякон ризничий умерли от язвы… А попов, государь, в Казани у церквей Божьих ныне мало, а многие, государь, попы померли, а которые, государь, остались, и те больны. А которые и здоровы, и те попы поновляют и причащают и погребать не успевают.

И ныне, государь, в Казани для вашего государева дела послать и приказывать некому: которые дворяне и дети боярские в Казани были… да и то померли, а иные разбежались за заставы и в деревнях иные померли ж. А и подъячие, государь, Приказной палаты померли ж, а иные лежат больны. Да и митрополичьи, государь, дворы и дворовых его людей в каменном городе пусты, только, государь, в каменном городе Преображенский монастырь, и в том монастыре старцы мрут.

Не токмо что, государь, в городе ночью, но и в день пусто. Только, государь, бывают на карауле стрельцы, да и то понемногу, оттого что вымерли. А в тюрьмах, государь, в каменном городе в трех местах с четыреста человек, а для береженья, государь, в прибавку в каменном городе людей взять негде. Не токмо что, государь, от морового поветрия и от духу в городе мне, холопу вашему Ивашке Хованскому и которые остались малые люди со мной, холопом вашим, жить нельзя…. За город выехать без вашего государева указу не смею ж. От мору и пустоты жить нельзя. Вели, государь, нам, холопам твоим, государев указ учинить».

Следующую отписку составлял уже второй воевода Иван Колтовский без первого воеводы.

«Государю царевичу и великому князю Алексею Алексеевичу … холопы ваши, Ивашко Колтовский, Васька Ушаков, Пятунька Спиридонов челом бьют. В нынешнем в 1656 году августа в 26 день в восьмом часу дни волею Божией боярина и воеводы князя Ивана Никитича Хованского не стало, а лежал язвами 3 дня.

 А льготы, государь, от морового поветрия нимало нет. А умирают люди скорой смертью и язвами беспрестанно, становится в Казани малолюдно. И мы, холопы ваши, ожидаем того ж. А я, холоп ваш Пятунька[10] лежу болен язвой. А померло, государь, в Казани августа с 22 числа августа ж по 27 число пять дней, всяких чинов людей с язвами и без язв 925 человек».

Другие доклады в Москву не сохранились, и о дальнейшем ходе событий известно из других документов и летописей. Эпидемия прекратилась в конце осени, как это обычно и бывало в северных районах. Общее количество жертв превысило 11 тысяч человек. Второй воевода Иван Яковлевич Колтовский выжил. Очевидно, в Москве опасались возобновления эпидемии. Новый митрополит Казанский и Свияжский Лаврентий был назначен 26 июля следующего, 1657 года. Он прибыл в Казань только 3 января 1658 года, вместе с новым первым воеводой окольничим Федором Васильевичем Бутурлиным.

Эти документы заставляют иначе взглянуть на историю прославления Седмиезерной Смоленской иконы Божьей Матери. В Сказании о ее прославлении называется 1654 год, а крестный ход с иконой, который избавил город от чумы, датируется 26 июня. В Сказании поминается дьяк Михаил Патрикеев. Такого дьяка в Казани не было, а Иван Патрикеев служил в Казани с 1650/51 по сентябрь 1653 года, во всяком случае, в январе 1654 года он уже был дьяком Посольского приказа в Москве[11]. Кроме того, сообщается, что митрополит Корнилий отсутствовал в Казани во время этой эпидемии, так как находился «с царем Алексеем Михайловичем в походе на поляков», хотя в 1654 году имя владыки Корнилия в придворных списках не значится.

С другой стороны, в летописях и других документах нет сведений об эпидемии чумы в Казани до 1656 года. Но просто механически перенести дату прославления иконы на два года нельзя. Отписки казанских воевод показывают, что в 1656 году эпидемия только началась 25 июня. Крестного хода в этом году не было – о таких событиях в Москву обязательно сообщали. Наконец, в 1656 году Казань вовсе не была «избавлена», а наоборот, очень сильно пострадала от чумы.

Исходя из очевидных фактов можно предположить следующее. Первый крестный ход с Седмиозерной иконой был не в 1654, а в 1653 году, когда митрополит Корнилий действительно отсутствовал в Казани: он был на знаменитом Земском соборе, одобрившем присоединение украинского казачества к России. Зато в Казани находился упоминаемый в Сказании дьяк Патрикеев, правда, не Михаил, а Иван. Эпидемия, вероятно, была небольшой и действительно прекратилась после крестного хода, поэтому и не попала в летописи.

Вероятно, первый крестный ход был не 26 июня, а в какой-то другой день. В следующие годы эпидемий не было, и Седмиезерная икона оставалась в монастыре. Но страшная эпидемия 1656 года заставила вновь вспомнить о чудотворной иконе. Крестные ходы возобновились не ранее 1658 года: до января 1658 года в Казани не было митрополита. Дата 26 июня, скорее всего, была установлена не по первому крестному ходу, а как память начала эпидемии 1656 года – казанские воеводы писали царю, что эпидемия началась 25 июня. Таким образом, ежегодный крестный ход с чудотворной иконой должен был предотвратить возможную эпидемию: как уже говорилось выше, страшные заразные болезни в Казань заносили среднеазиатские купцы или их товары, и эпидемии всегда начинались в начале лета.

Умерший от чумы 17 августа 1656 года митрополит Корнилий был похоронен в кафедральном Благовещенском соборе, слева у северной стены.

 

1. Царевич Алексей Алексеевич – сын царя Алексея Михайловича, номинально управлял Приказом Казанского дворца, поэтому большинство грамот из Казани адресовались ему, а не царю.

 


2. Казанские воеводы боярин и князь Иван Никитич Хованский, московский дворянин Иван Яковлевич Колтовский, дьяки Василий Ушаков, Пятой Спиридонов.

3. Казанский дворянин, гонец, направленный с грамотой в Москву.  

4.Старица – монахиня, старец – монах.

5. Объездные головы – что-то вроде временных конных полицейских, назначались из дворян по очереди на месяц.

6. Каменным городом называется Кремль, а деревянным – пространство, огороженное деревянной стеной, включало почти всю нынешнюю центральную часть города. Загородные слободы – кварталы за деревянными стенами, а также за Булаком и Кабаном.

7. Город Арск.

8. Сейчас Старое Чурилино Арского района.

9. Имеются в виду Казанский Богородицкий монастырь и Успенский женский монастырь, находившийся на берегу Булаке, на месте нынешнего культурно-развлекательного комплекса «Пирамиды», закрытый в 1764 году.

10. Дьяк Пятой Спиридонов выжил и в 1660 году служил в Тамбове (см.: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV-XVII вв. – М., 1975. – С. 487-488.).

11. Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV-XVII вв. – М., 1975. – С. 400.

 

 

 

Лаврентий митрополит Казанский и Свияжский с 26 июля 1657 года по 11 ноября 1672 года.

 


 

Мирское имя, дата рождения и пострига будущего казанского архипастыря неизвестны. Но даже и в скудных данных его биографии  накопилось много путаницы. Известная история прославления Раифского списка Грузинской иконы Божьей Матери свидетельствует, что митрополит Лаврентий до того, как попал в Москву, был настоятелем или, во всяком случае, состоял в братии Важского монастыря в устье Северной Двины около села Холмогоры и только  образующегося тогда города Архангельска. Этот монастырь был закрыт после секуляризации 1764 года. Но с этими данными произошло некоторое недоразумение. Первый биограф Казанских архиереев архимандрит Платон (Любарский), видимо, не знавший о Важском монастыре, перепутал его с другим, намного более известным Вяжицким монастырем, расположенным близ Новгорода, и определенно написал о пребывании владыки Лаврентия в «Николаевском и Ефимьевском Вяжицком монастыре»[1]. Эти данные потом переписывались в других сочинениях по истории епархии – Г.К. Богословского, владыки Никанора (Каменского), попали и в известный труд владыки Мануила (Лемешевского).

 


Единственным рациональным зерном в этом заблуждении было то, что своей карьерой владыка Лаврентий явно был обязан патриарху Никону. Известно, что в 1652 или 1653 году, в начале правления патриарха Никона, отецЛаврентий стал патриаршим ризничим. Это объясняли тем, что патриарх Никон в 1648-1650 гг. был Новгородским митрополитом, где и познакомился с игуменом Лаврентием.

Но, как известно, патриарх Никон постригся и монашествовал в Анзерском скиту (в то время он был независимым от Соловецкого монастыря), потом был настоятелем Кожеезерского монастыря – а все дороги из этих обителей вглубь России проходили по Белому морю и Северной Двине, так что он мог познакомиться с игуменом Лаврентием и в Важском монастыре.

В качестве патриаршего ризничего отец Лаврентий упоминается 6 апреля 1654 года при описании перенесения мощей святителя Иакова Боровицкого в Иверский монастырь.

В 1655 году отец Лаврентий был рукоположен на Тверскую кафедру, с возведением в сан архиепископа. Здесь явно проявилась благосклонность патриарха Никона – среди тверских архиереев  владыка Лаврентий был первым архиепископом. Как тверской архиерей он в 1656 году присутствовал на соборе по вопросу об исправлении церковных книг, а 26 июля 1657 года был переведен на Казанскую кафедру. Это произошло через год после смерти от чумы митрополита Корнилия. Прибыл же митрополит Лаврентий в Казань только 3 января 1658 года[2]. При этом он был первым митрополитом, которому было дано право на белый клобук и саккос с колокольцами.

В том же году патриарх Никон одним из последних своих указов расширил пространство Казанской епархии. Симбирск, основанный в 1648 году, и быстро заселявшиеся вокруг него земли по Симбирской засечной черте, в церковном отношении до сих пор подчинявшиеся непосредственно патриарху, были переданы в состав Казанской епархии. Уже к концу 1660-х гг. митрополит Лаврентий построил в Симбирске подворье архиерейского дома. Еще одно подворье, в Свияжске, появилось в 1659 году. Теперь во время частых поездок в Свияжск архиерей мог не обременять лишними заботами братию Успенского монастыря.

Достаточно длительное пребывание митрополита Лаврентия в Казани запомнилось, в основном, в связи с прославлением двух местных икон.

Чудесный сон инокини Марфы и первый крестный ход с Седмиезерной Смоленской иконой состоялись раньше, но именно при Лаврентии произошло официальное прославление иконы как чудотворной и сложился порядок празднования, существовавший до конца 1920-х гг. и включавший ежегодный крестный ход из Седмиезерной пустыни, встречу иконы казанцами во главе с архиереем, обнесение иконы вокруг города, месячное пребывание Седмиезерной иконы в городских храмах по расписанию, составленному архиереем. Сам митрополит Лаврентий, по легенде, «красными ногами» ходил в Седмиезерную пустынь и из нее в Казань с крестным ходом.

Не только прославлением, но и самим созданием другой местной чудотворной иконы Божией Матери – Грузинской – Казань всецело обязана митрополиту Лаврентию.

Настоящая Грузинская икона была в 1622 году захвачена персами во время набега на Грузию. Ее выкупил находившийся в Персии по торговым делам приказчик ярославского купца Григория Лыткина Степан Лазарев и привез в Россию. Лыткин в 1629 году пожертвовал икону в Черногорский (Красногорский) монастырь, находящийся под Архангельском, в 20 километрах от Холмогор. Вскоре на севере икона стала почитаться как чудотворная, а в 1650-е годы, при патриархе Никоне, она была официально внесена в календарь. Патриарх Никон, бывший насельник Анзерского скита, очевидно, знал о чудесах от Грузинской иконы. Владыка Лаврентий, живший в Важском монастыре, находившемся менее чем в 100 верстах от Черногорского (по северным меркам расстояние совсем небольшое), очень почитал Грузинскую икону. Став казанским митрополитом, он направил в Черногорский монастырь иконописца, который сделал точный список с древней иконы. В 1662 году она была помещена в Раифском монастыре, скоро прославилась благодаря многочисленным чудесам и стала почитаться не меньше, чем подлинник.

Именно при владыке Лаврентии было составлено Житие святителя Германа, ему же приписывают авторство канона и стихир святителю. Со слов архимандрита Платона (Любарского)[3] митрополита Лаврентия называют составителем Жития святителя Германа, но это явно не соответствует действительности: из текста Жития видно, что его писали в Свияжском Успенском монастыре. Что касается службы святителю Герману, то ее составителем действительно, скорее всего, был митрополит Лаврентий.

При митрополите Лаврентии быстро росло число приходских храмов на вновь осваиваемых землях. К 1658 году было завершено строительство Закамской засечной черты, плодородные земли в Закамских районах нынешнего Татарстана стали очень быстро заселяться. За двадцать лет почти все земли приобрели хозяев. В эти годы было основано большинство русских, татарских, чувашских, мордовских сел и деревень на территории нынешних Спасского, Алексеевского, Чистопольского, Новошеш-минского, Нижнекамского районов. Большинство русских сел были помещичьими, и приходы возникали в них в первые же годы после основания. Еше больше новых приходов возникло на западном берегу Волги.

В 1654 году было завершено строительство Симбирской засечной черты (Симбирск основан в 1648 году), быстро стали заселяться земли, ныне составляющие Симбирскую и Самарскую области. К концу XVII века на них находилось больше половины приходов Казанской епархии.

Патриарх Никон был смещен и оказался, фактически, под арестом уже через год после назначения митрополита Лаврентия на Казанскую кафедру. Владыка Лаврентий принимал участие в официальном удалении патриарха Никона с патриаршего престола на поместном соборе 1666-1667 гг. Но это не помешало казанскому митрополиту кое в чем подражать своему покровителю. Как известно, патриарх Никон создал под Москвой Ново-Иерусалимский монастырь, понимаемый им как некое зеркало Святой Земли. Река Истра была переименована в Иордан, многие окрестные объекты получили палестинские названия.

Митрополит Лаврентий в Казани создал свой Новый Иерусалим. На берегу озера Дальний Кабан, на земле, принадлежавшей архиерейскому дому, в дачах деревни Горки была построена загородная резиденция митрополита – Новый Иерусалим. Сам он и все архиереи после него проводили в этом загородном доме много времени вплоть до конфискации Нового Иерусалима в 1918 году. Позже этот архиерейский дом называли также Возскресенским монастырем, что не совсем верно.

Поместный собор 1666-1667 гг., в котором владыка Лаврентий участвовал, окончательно оформил церковный раскол, запретив старые обряды и объявив их сторонников находящимися вне Церкви. Бороться с «раскольниками» должны были и светские, и духовные власти на местах. Нет сомнений, что в Казани и Казанской епархии старообрядцев было много.

Накануне собора 1666-1667 гг. в глазах сторонников старых обрядов митрополит Лаврентий выглядел безусловным сторонником патриарха Никона и нововведений. Один из видных противников новых обрядов, бывший патриарший «подьяк» (иподиакон) Федор Трофимов, специально для разбирательства на соборе был возвращен из сибирской ссылки. Он представил челобитную на имя Алексея Михайловича с обвинениями против патриарха Никона и других иерархов. О митрополите Лаврентии он писал: «И в нынешнем, государь, во 7174 (1665/66) году, октября в первый день по указу государя волокся я, нищий, к Москве из Сибири за приставом[4]. И в Казани будучи, бродил я, нищий, к митрополиту Лаврентию для милостыни. … А в то время он, Лаврентий, воссел на колесницу позлащенну, а перед ним неведомо какого чину старец, и сказали, что ехал он к празднику служить. А сказали тутошние люди: прежние де власти к праздникам на колеснице не езживали, ходили с кресты. …Камилавка и клобук на нем не по-старому… рукою осеняет странно некако, а то есть гордость и старому преданию нарушение. … у того митрополита Лаврентия от келий сделаны переходы на столпах каменных до соборные церкви... А ему ж приказал Никон строить таков же новый Ерусалим, и он строит деревянный тем же образом, и быть де ему в том Ерусалиме патриархом… и те его каменные переходы и светлица с чердаком явная гордость к царской державе и высости (так!), потому что прежние пастыри переходов каменных и деревянных к соборной церкви не делывали. Он же митрополит поставил у себя над поварнею светлицу, а перед ней сделал чердак тесовый, а на нем поставил крест Христов и то явно ругательство кресту Христову»[5]. Как известно, подьяк Федор был среди тех, кто персонально был осужден Поместным собором 1666-1667 гг.

Но о каких-либо действиях архиерея или воевод против старообрядцев после Поместного собора сохранившиеся источники ничего не сообщают. Единственное известие дошло до нашего времени через старообрядческие предания.

В Казани есть место, которое издавна называют «Стекольный скит». Это место, которое находится вблизи пляжа «Локомотив», и сейчас почитается казанскими старообрядцами старопоморского согласия, которые утверждают, что на этом месте находился монастырь Димитрия Прилуцкого, закрытый за приверженность монахов старым обрядам.

В 1810-е или 1820-е гг. купец-старообрядец Василий Андреевич Савинов построил на этом месте стекольный завод, отсюда и название. По другой версии, никакого стекольного завода здесь никогда не было, а Савинов под видом завода построил молельный дом. Так или иначе, но до 1847 года этот дом был основным местом, где собирались старообрядцы старопоморского согласия. В 1847 г. молельный дом был закрыт властями как незаконный. С этого времени вплоть до начала XX в. дом находился в запустении, старообрядцы продолжали его эпизодически посещать и ремонтировать, совершать рядом захоронения. В 1905 году, после объявления свободы вероисповедания, старообрядцы вновь оборудовали здесь официально разрешенный молельный дом, просуществовавший до 1937 года. Монастырь великомученика Димитрия Прилуцкого действительно существовал, он упоминается в 1648 году, а во второй половине XVII века его уже не было.

Как и многим другим казанским архиереям, владыке Лаврентию пришлось пережить сильный пожар. В 1670 году сильно горел Кремль, в результате пришли в негодность колокола Благовещенского собора. Митрополит Лаврентий просил патриарха выслать мастеров для переплавки колоколов, но мастер Харитон Иванов с четырьмя учениками прибыл только после смерти владыки Лаврентия, в 1674 году[6].

4 июня 1671 года митрополит Лаврентий пожертвовал в Успенский собор города Казани серебряный напрестольный крест с мощами. Этот крест с дарственной надписью хранился в соборе до 1921 года[7]. Сохранялась в соборе и панагия митрополита Лаврентия «из камня фиатиста, в котором вырезан образ Богородицы Печерские, на золотом окладе 6 изумрудов и 175 жемчужных зерен и вверху Нерукотворный образ на лазоревом яхонте и украшенный жемчугом»[8].

Согласно архимандриту Платону (Любарскому), владыка Лаврентий скончался в полночь с 11 на 12 ноября 1673 года; правда, неизвестно, откуда архимандрит Платон в конце XVIII века мог знать точный час смерти. Перед смертью он принял схиму с именем Левкий и был похоронен в кафедральном Благовещенском соборе, в подвале под алтарем.

 

1. Архимандрит Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии. – Казань, 1868. – С. 77.

 


2. В Твери владыка Лаврентий уже пережил страшную эпидемию чумы летом 1655 года, когда погибли две трети жителей города.

3. Там же. – С. 78.

4. «За приставом» – под охраной.

5. Там же. – С. 78.

6. Казанские губернские ведомости 1859. – № 2.

7. Малов Е.А. Исторические описания церквей г. Казани. – Казань, 1884. – Вып. 1 – С. 91.

8. Архиепископ Никанор (Каменский). Казанский сборник статей. – Казань, 1909. – С. 435.

 

 

 

Корнилий (Косма) митрополит Казанский и Свияжский с 16 марта 1673 года по 6 августа 1674 года.

 


 

Митрополита Корнилия лишь формально можно считать одним из архиереев, правивших Казанской епархией. Он происходил якобы из «московской боярской семьи», что весьма сомнительно, постригся в Троицком Зеленецком монастыре под Новой Ладогой. С 1665 года был игуменом Тихвинского Богородицкого монастыря, с 1668 года настоятельст-вовал в Зеленецком монастыре. 16 марта 1673 года патриарх Питирим рукоположил его в митрополита Казанского и Свияжского. Но владыка Корнилий не хотел ехать «на погорелое место» (имеется в виду пожар 1672 года, уничтоживший Казанский архиерейский дом и сильно повредивший кафедральный Благовещенский собор). Он полтора года жил в Москве, участвовал в похоронах митрополита Питирима, в Поместном соборе, избравшем нового патриарха Иоасафа, который 6 августа 1674 года назначил его на Новгородскую кафедру. Новгородским митрополитом Корнилий был 20 лет, 3 марта 1695 года удалился на покой в Зеленецкий монастырь, где жил в затворе и полном молчании, скончался 26 февраля 1698 года, погребен в Зеленецком монастыре, рядом с основателем обители преподобным Мартирием. Православные жители Новгородской земли почитают владыку Корнилия, получают помощь по молитвам к нему. Вполне вероятно, что вскоре он будет канонизирован.

 


 

 

 

Иоасаф митрополит Казанский и Свияжский с 6 сентября 1674 года, Казанский и Болгарский с 1682 года по 30 января 1686 года.

 


 

Происхождение и мирское имя митрополита Иоасафа неизвестны. До архиерейства он был архимандритом Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря (упоминается в июле 1671 года). 6 сентября 1674 года недавно (26 июля) поставленный патриарх Иоаким рукоположил архиманд-рита  Иоасафа в митрополита Казанского и Свияжского. Но в Казань владыка Иоасаф прибыл только 6 января 1676 года. Дело в том, что патриарх Иоаким в конце 1674 года собрал Помест-ный собор, продолжавшийся почти до конца 1675 года, на котором присутствовали все епархиальные архиереи.

 


В результате Казанская епархия оставалась без епархиального архиерея больше трех с половиной лет. Основной заботой митрополита стало восстановление архиерейского дома и кафедрального Благовещенского собора после пожара, случившегося еще летом 1672 года, при митрополите Лаврентии. Решения Поместного собора 1675 года очень ему помогли. Дело в том, что собор окончательно упразднил монастырский приказ. Церковные собст-венники вернулись к полной экономической самостоятельности. С другой стороны, тот же собор укрепил судебную власть архиереев над духовенством. В случае необходимости архиерей теперь мог привлекать денежные средства, материальные и трудовые ресурсы монастырей. Купола и крыша кафедрального Благовещенского собора при митрополите Иоасафе были впервые покрыты железом. Обгоревшие наружные стены пришлось реставрировать. Архиерейский дом в Кремле и все постройки на архиерейском дворе пришлось восстанавливать заново. Средства архиерейского дома и монастырей были использованы и для восстановления погоревших приходских храмов города.

В начале 1682 года владыка Иоасаф выехал в Москву на вновь собранный патриархом Иоакимом Поместный собор. На нем ему был присвоен новый титул – митрополита Казанского и Болгарского. Это отражение реального положения вещей – к этому времени, через 25 лет после сооружения Закамской засечной черты, территория вокруг Булгара была заселена и реально входила в состав Казанской епархии.

Впрочем, освоение епархии шло и в других направлениях. Осваивались пространства в среднем течении Камы – в 1675 году были основаны приписанные к архиерейскому дому Вознесенский монастырь в Сарапуле и Преображенский в Осе.

В 1683 году Вознесенский мужской монастырь был открыт в Сызрани, а в последний год правления владыки Иоасафа, в 1686 году, в этом городе, которому было всего 11 лет, построили и архиерейское подворье.

В Москве митрополит Иоасаф задержался почти на полгода. Неожиданно умер царь Федор Алексеевич, за этим последовал стрелецкий бунт. 25 июня 1682 года владыка Иоасаф участвовал в коронации царей Ивана и Петра, в 1683 году опять заседал на Поместном соборе.

Митрополит Иоасаф скончался 30 января 1686 г. Погребен в кафедральном Благовещенском соборе у северной стены главного храма.

 

 

 

Адриан митрополит Казанский и Свияжский с 21 марта 1686 года по 21 августа 1690 года.

 


 

Точный год рождения будущего Казанского митрополита и последнего в царской России патриарха точно не известен – это вторая половина 1630-х гг. Но зато точно известен день рождения – 2 октября – это день взятия Казани в 1552 году.

 


Будущий патриарх родился в Москве, его мирское имя было Андрей. О происхождении владыки Адриана ничего не известно. Но определенно можно сказать, что он не был выходцем из дворян. Родственниками-архиереями, тем более патриархами, гордились и ни в коем случае не забывали назвать в родословных росписях их двоюродные, троюродные и более дальние родственники. Поэтому нам известны фамилии и мирские имена всех архиереев XVI-XVII вв., происходивших из дворян, как знатных, так и сравнительно простых. Так, родословная патриарха Иоакима (Савелова) известна до мельчайших подробностей. Вряд ли владыка Адриан происходил из привилегированных корпораций крупных предпринимателей – гостей, гостиной и суконной сотен. Эти люди по занимаемому ими месту на общественной лестнице были близки к дворянам, имели фамилии (см. в статье о митрополите Тихоне (Воинове). Скорее всего, родителями владыки были либо московские горожане (посадские), либо очень многочисленные в столице стрельцы или другие «служилые по прибору», то есть не привилегированные.

Впервые имя владыки встречается в 1678 году, когда патриарх Иоаким назначил его архимандритом знаменитого Чудова монастыря в Московском Кремле. Перед этим он какое-то время был иеромонахом в этом же монастыре, но там ли постригся и был рукоположен во иерея – неизвестно. Чудов монастырь был придворным (самым известным его насельником был Григорий Отрепьев – Лжедимитрий I), архимандритство в нем почти всегда было ступенькой к архиерейской кафедре, патриарх Иоаким в свое время тоже настоятельствовал здесь. Во время управления архимандрита Адриана монастырь был перестроен по плану и на средства царя Федора Алексеевича, а уже после смерти Федора под руководством самого архимандрита Адриана был возведен Благовещенский собор (к сожалению, в советское время весь ансамбль Чудова монастыря был снесен).

Отцу Адриану пришлось пережить стрелецкий бунт 17 мая 1682 года, когда восставшие в поисках скрывающихся «бояр-изменников» обыскали Чудов монастырь и учинили в нем погром. Сам архимандрит Адриан совершил постриг в монашество боярина Кирилла Полуэктовича Нарышкина, отца царицы Натальи и деда Петра I, чтобы спасти его от неминуемого убийства толпой стрельцов. Тревожным летом 1682 года он был при патриархе Иоакиме и дважды ездил в Троице-Сергиеву Лавру к царевне Софье.

Вообще, насколько можно судить по немногим сохранившимся сведениям, своим возвышением он всецело был обязан патриарху Иоакиму, который, скорее всего, видел в нем своего преемника. Именно поэтому он довольно долго управлял Чудовым монастырем – Патриарх хотел поставить отца Адриана не просто на архиерейскую кафедру, а на такую, с которой избирались в патриархи. Этот момент наступил после смерти казанского митрополита Иоасафа. 21 марта 1686 года митрополит Адриан был назначен и 26 марта рукоположен в сан епископа и сразу возведен в сан митрополита Казанского и Свияжского. Уже 28 июля 1686 года владыка Адриан прибыл в Казань.

Сравнительно недолгое пребывание владыки  Адриана на Казанской кафедре не запомнилось сколь-либо важными событиями. Он оставил по себе память богатым вкладом в Благовещенский собор: «При сем митрополите напрестольный крест мусиею с алмазами и прочим камением украшен, второй крест серебряный, маргаритами украшен, да Евангелие александрийской бумаги, золотою ж мусиею и алмазами и прочим дорогим камением устроено, да его ж патриаршего даяния сосуды сребропозлащенные резные с чернью»[1]. Все эти предметы описавший их в конце XVIII века архимандрит Платон (Любарский) видел лично, на них были надписи о вкладе их митрополитом Адрианом. Сохранялись они в Благовещенском соборе и в начале XX века[2] и бесследно исчезли во время большевистской конфискации 1922 года. Митрополит Адриан оставил в соборе и свою золотую панагию, украшенную 24 алмазами, 7 яхонтами, 10 изумрудами и двумя большими жемчужинами[3].

Но чаще владыку Адриана в Казани вспоминали в связи с основанием Кизического монастыря. По инициативе митрополита Адриана в 1688 году на месте, где по сравнительно недавней традиции казанцы ежегодно встречали крестный ход с Седмиезерной Смоленской иконой Божией Матери, была основана небольшая монашеская община во главе с иеродиаконом Стефаном Сахаровым. Позже, в 1692 году, когда владыка Адриан уже стал патриархом, община по его указу была обращена во Введенский монастырь.

В 1693 году в монастырь по распоряжению патриарха Адриана были перенесены частицы мощей девяти Кизических мучеников. Кизик – город в Малой Азии на берегу Мраморного моря, а Кизические мученики – христиане, убитые римлянами в 286-299 гг., почитаются Греческой и Русской Православными Церквами (память 29 апреля). В Россию эти частицы попали в 1645 году, их привез в дар царю Михаилу Федоровичу Кизический митрополит Анемподист.

В Казани же владыка Адриан написал свой известный «противураскольничий» труд: «О древнем предании св. Апостол и св. Отец, како подобает всякому православному христианину на знамение креста и на лице своем руки своея персты и кия слагати, и како на себе оный (крест) изображати».

Когда патриарх Иоаким тяжело заболел, владыка Адриан выехал в Москву и последние месяцы правления Патриарха именно он, а не митрополит Сарский и Подонский, как это было положено, управлял делами Патриаршего дома и церкви, присутствовал при кончине патриарха  Иоакима и участвовал в его погребении 18 марта 1690 года. Мирополит  Адриан давно рассматривался как преемник патриарха Иоакима, но на Поместном соборе была некоторая интрига. Вероятным соперником владыки Адриана был митрополит Псковский Маркелл, на которого указывал и молодой царь Петр. Но большинство архиереев стояло за митрополита Адриана, его кандидатуру поддержала царица Наталья Кирилловна, которая с 1689 по 1694 год фактически правила Россией. Владыка Адриан стал патриархом, 24 августа 1690 года он был возведен на патриарший престол. Его соперник митрополит Маркелл был переведен из Пскова в Казань, на место владыки.

Патриархом Адриан был 10 лет, скончался 16 октября 1700 года. Его правление пришлось на начало петровских преобразований, перевернувших всю Россию, с его смертью закончилась эпоха патриархов в Русской Православной Церкви. Естественно, патриарха Адриана вспоминали не только в трудах по истории Русской Православной Церкви, о нем писали все историки, изучавшие петровскую эпоху. Полемика вокруг могучей фигуры Петра I сказывалась и на оценках патриарха, против него выдвигалось немало несправедливых обвинений – в излишнем консерватизме, противостоянии всему европейскому, пассивности и т. д. При этом негативно патриарха  Адриана оценивали как поклонники Петра I, так и его противники, считавшие, что патриарх недостаточно твердо сопротивлялся намерениям молодого царя. Такая точка зрения отразилась и в единственной монографии, посвященной патриарху Адриану[4].

Во многом эти претензии несправедливы. Он действи-тельно, был консервативным архиереем, таким же, как его предшественник патриарх Иоаким. Он был непримирим к старообрядцам и инославным исповеданиям. Но называть его «просто неучем»[5] нет оснований. Он категорически не принимал петровских нововведений, но не «боролся» с ними и не «протестовал», потому что эти глаголы – вообще не из лексики отношений между светской и духовной властью того времени. Он открыто выражал свое мнение и о бритье бород, и о строительстве в Москве лютеранской и католической церквей, и по другим вопросам, но не вступал в открытую полемику с царем, а последние годы своей жизни фактически провел в затворе. В книге о казанских архиереях мы не будем подробно характеризовать патриарха Адриана и его деятельность. Наиболее объективно его личность представлена в недавно вышедшей книге А.П. Богданова[6].

 

1. Архимандрит Платон Любарский. Сборник древностей Казанской епархии. – Казань, 1868. – С. 80.

 


2. Яблоков А.П. Кафедральный Благовещенский собор. – Казань, 1909. – С. 144.

3. Архиепископ Никанор (Каменский). Казанский сборник статей. – Казань, 1909. – С. 435.

4. Скворцов Г. А. Патриарх Адриан, его жизнь и труды в связи с состоянием русской церкви в последнее десятилетие XVII века. – Казань, 1913.

5. Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. – М., 1992. – Т. 2. – С. 255.

6. Богданов А.П. Русские патриархи. М., 1999 – Т. 2.

 

 

 

Маркелл митрополит Казанский и Свияжский с 8 сентября 1690 года по 21 августа 1698 года.

 


 

К сожалению, мы мало что знаем о митрополите Маркелле, занимавшем Казанскую кафедру 8 лет. Он происходил из южных славян, но приехал ли он в Россию сам или с родителями – неизвестно. Его мирское имя и фамилия[1] неизвестны, до пострижения в монашество он много лет служил переводчиком в Посольском приказе. Это была должность, требовавшая высокой квалификации. Обязанностью переводчиков была работа с документами (те, кто переводил устную речь, назывались толмачами и стояли намного ниже на служебной лестнице). При этом переводчик должен был не только переводить иностранные тексты на русский язык, но грамотно и без смысловых ошибок перелагать на иностранные языки письма царя иностранным монархам. В основном, переводчиками Посольского приказа служили иностранцы. Независимо от происхождения, по своему статусу они были приравнены к московским дворянам. Владыка Маркелл владел греческим, латинским, немецким, польским, турецким языками.

 


Дата пострижения владыки  Маркелла неизвестна, но, скорее всего, это произошло в начале правления патриарха Иоакима, то есть в 1674 году. Его опыт государственной деятельности был учтен, он был сразу рукоположен во иеромонаха и несколько лет был судьей на патриаршем дворе, в Тиунской палате, то есть разбирал гражданские споры между служащими патриаршего дома и многочисленными патриаршими крестьянами. В 1679 году он стал архимандритом известного Свенского Успенского монастыря в Брянске, 21 марта 1681 года был рукоположен во архиепископа Суздальского и Юрьевского, а уже 6 сентября 1681 года был переведен митрополитом в Псков. Вероятно, карьере митрополита Маркелла способствовал царь Федор Алексеевич, любивший латинский и польский языки и покровительствовавший образованному духовенству. Русский полководец, шотландец Патрик (Петр Иванович) Гордон, убежденный католик, покинувший родную страну из-за преследований кальвинистов, называл владыку Маркелла ученым и приятным человеком (gelehrte und feine Mann), писал о его любезности и обходительности, веротерпимости к инославным христианам (Каtoliken und anderen Verwandten)[2].

 В Пскове митрополит Маркелл использовал свой опыт дипломата и знание языков. В переговорах со шведскими властями и магистратом города Ревеля (Таллинна) ему удалось добиться разрешения восстановить в Ревеле старинную православную Никольскую церковь, которую он сам освятил 1 мая 1686 года[3].

 После смерти патриарха Иоакима владыка Маркелл был возможным кандидатом на патриарший престол. По свидетельству Гордона, его поддерживали многие из архиереев и молодой царь Петр. Но царица Наталья Кирилловна и большинст-во архимандритов и игуменов стояли за митрополита Адриана, который и был избран. Гордон ут-верждал, что консервативному духовенству не нравилась образованность псковского митрополита, из-за которой он склонен будет благоприятствовать иноверцам. Один из архимандритов якобы подал царице Наталье сочинение, обличающее владыку Маркелла в ереси[4].

Владыка Адриан был избран патриархом, но не стал преследовать своего реального или потенциального соперника. Указом патриарха Адриана 8 сентября 1690 года митрополит Маркелл был перемещен на Казанскую кафедру, которую только что освободил он сам, и, таким образом, стал третьим в церковной иерархии – после патриарха и митрополита Новгородского. Уже 19 октября владыка Маркелл прибыл в Казань.

За время его управления Казанской епархией не произошло заметных событий, кроме очередного мощного пожара 1694 года, во время которого пострадал Кремль, сгорел собор Спасо-Преображенского монастыря и были повреждены мощи святителя Варсонофия.

Почти все правление митрополита Маркелла продолжались капитальный ремонт и перестройка кафедрального Благовещенского собора. Впервые при владыке Маркелле были расписаны стены и свод кафедрального собора.

Владыка Маркелл продолжил начатое при митрополите Адриане строительство Кизического монастыря, который был его летней резиденцией. При нем в первой половине 1690-х гг. были построены главный каменный Введенский храм с приделом Кизических мучеников, отдельно стоящая шатровая колокольня, которые были снесены в советское время. Сохранилась надвратная Владимирская церковь, ныне действующая в возрожденном Кизическом монастыре.

В загородном архиерейском доме на озере (Новом Иерусалиме) при владыке Маркелле был построен сохранившийся до наших дней без перестроек храм Обновления Храма Воскресения Хрис-това и архиерейский корпус с домовой церковью (перестроенный во второй половине XVIII века).

В отделе рукописей и редких книг Научной библиотеки имени Н.И. Лобачевского Казанского университета сохранилась принадлежавшая Маркеллу книга «Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелиста Иоанна», московской печати 1686 года, с двумя надписями: «Сия книга Маркелла митрополита Псковского келейная» и «Сия книга Преосвященого Маркелла, митрополита Казанского и Свияжского келейная»[5].

Митрополит Маркелл скончался 21 августа 1698 года и был похоронен в кафедральном Благовещенском соборе, под алтарем, рядом с митрополитом Лаврентием, его могила не сохранилась.

 

1. Фамилия у владыки Маркелла, как у служащего в Приказе, конечно, была. Вполне вероятно, что, в отличие от многих других казанских архиереев, мирское имя и происхождение владыки Маркелла можно выяснить, но это требует большой работы с документами XVII века.

 


2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. – SPb., 1851. – B.2. – S. 311-315.

3. Насколько нам известно, это была единственная в XVII веке поездка русского православного архиерея в протестантскую страну.

4. Там же. – С. 318-319.

5. Отдел рукописей и редких книг научной библиотеки имени Н.И.Лобачевского. Единица хранения В-174196.

 

 

 

Тихон (Воинов Тимофей Васильевич) митрополит Казанский и Свияжский с 25 марта 1699 года по 24 марта 1724 года.

 


 

Биография митрополита Тихона, в отличие от многих других иерархов XVI-XVII вв., известна в подробностях. При этом их основным «источником» стал сам митрополит Тихон. В надписях на множестве книг, которые он жертвовал в храм прихода, где родился (церковь Димитрия Солунского – Благовещенский собор в Нижнем Новгороде) и в кафедральный Благовещенский собор в Казани, он сам излагал свою биографию – называл даты рождения, пострижения, имена родителей и т. д. В Благовещенском соборе Нижнего Новгорода и в начале XX века хранились многие документы, связанные с его жизнью[1]. Повседневную деятельность владыки Тихона раскрывают его письма Петру I и его кабинет-секретарю Макарову, опубликованные в 1905 году[2].

 


Тимофей Васильевич Воинов родился 21 февраля 1655 года в городе Нижнем Новгороде, в приходе Димитрия Солунского, расположенном в центре города у Дмитриевских ворот Кремля. Он был сыном Василия Ивановича и Феодоры Воиновых, принадлежавших к «Гостиной сотне»[3]. Это означало, что отец владыки  Тихона был крупным предпринимателем и принадлежал ко второй из трех привилегированных корпораций торговых людей. Высшая из этих корпораций – «гости» – насчитывала от 8 до 10 семей. Гостиная «сотня» была сотней лишь очень приблизительно, к ней в середине XVII века принадлежали около 60 семей, примерно столько же составляло «Суконную сотню». Принадлежавшие к этим корпорациям люди занимались самым прибыльным в эти десятилетия делом – торговлей со странами Запада и Востока по водным путям, связывающим Архангельск, Астрахань и большую часть городов России, стоявших на реках бассейна Волги. Таким образом, выражаясь современным языком, отец митрополита входил в первую сотню самых богатых людей России.

О том, насколько состоятельными людьми были те, кто принадлежал к Гостиной сотне, свидетельствует то, что торговый человек Гостиной сотни Василий Архипов в 1650-1652 гг. на свои средства построил из кирпича и камня ныне существующий Иоанно-Предтеченский монастырь в Казани, включая огромный собор Иоанна Предтечи, снесенный в 1885 году.

Крупные предприниматели приносили государству большие доходы, и их статус в обществе был высок. Так же, как и дворян, торговых людей Гостиной сотни в документах называли полным именем, они имели фамилии.

Тимофей рано осиротел: его родители умерли от чумы, эпидемия которой была в Нижнем Новгороде в 1659 году. Его воспитывала тетка Наталья, вдова подьячего Нижегородской приказной палаты Панкратия Самарина, жившая в этом же приходе. Любовь к родному храму Тимофей сохранил на всю жизнь, о чем речь пойдет ниже. Вообще, юноша рос очень религиозным. Когда ему исполнилось 17 лет, тетка хотела его женить, но Тимофей тайно ушел в Никольский мо-настырь, находившийся в 60 верстах от Нижнего Новгорода. Через полгода он был найден и возвращен домой. В 1676 или 1677 году тетка Наталья умерла, и Тимофею уже ничто не мешало стать иноком. Он раздал все свое имущество в нижегородские храмы, монастыри и нищим[4] и поступил в братию самого прославленного в Нижнем Новгороде Благовещенского монастыря. 8 апреля 1677 года Тимофей был пострижен в монашество с именем Тихона, в честь святителя Тихона Амафунтского.

В 1678 настоятель Благовещенского монастыря архимандрит Пафнутий, постригавший Тимофея, скончался, а новый настоятель Иринарх для возведения в сан архимандрита отправился в Москву и взял с собой монаха Тихона. Молодой инок был представлен патриарху Иоакиму и был оставлен при Патриаршем доме, 9 декабря 1678 года Ростовским митрополитом Ионой был рукоположен в иеродиакона, а 3 июля 1679 года назначен патриаршим ризничим. В 1682 году иеродиакон Тихон участвовал в коронации царей Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича, именно он, согласно описанию церемонии, провожал их в алтарь Успенского собора для причащения.

20 февраля 1692 года уже новый патриарх Адриан рукоположил своего ризничего во иеромонаха, 3 апреля того же года отец Тихон был возведен в сан архимандрита Московского Новоспасского монастыря, а 21 апреля 1695 года рукоположен в митрополита Сарского и Подонского (Крутицкого).

Будучи митрополитом Крутицким, владыка Тихон в 1695-1697 г. на свои средства выстроил в Нижнем Новгороде, на месте родной деревянной церкви Димитрия Солунского, большой трехпрестольный каменный Благовещенский собор, который благополучно действовал еще в начале XX века, и снабдил его иконами, книгами, облачениями и утварью. В 1699 году он заказал для этого собора стопудовый колокол. В 1859 году колокол все еще висел на колокольне Благовещенского собора. Автор книги о Нижнем Новгороде Н. Храмцовский записал отлитые на колоколе стихотворные строчки, автором которых, скорее всего, был сам митр. Тихон:

Возвещая час молитвы гласом своим безмерным

Возбуждай ленивых к церкви приходити

Еже бы им молитвы к Богу приносити

Аще твоего гласа слушать не станет

И на общую молитву кто с людьми не встанет

Имати Бог такового ленивца смиряти

И в день Страшного суда мщение воздати[5] .

29 марта 1699 года владыка Тихон был переведен на Казанскую кафедру. Это произошло через 8 месяцев после смерти митрополита Маркелла. В литературе неоднократно упоминалось, что владыка Тихон прибыл в Казань только 4 октября 1700 года, впервые эту дату назвал архимандрит Платон (Любарский). Но выпускник Казанской духовной академии 1908 года Александр Светлаков, написавший диплом о митрополите Тихоне[6] и пользовавшийся недошедшими до нас документами из архива Казанской консистории и Раифского монастыря, установил, что уже 5 января 1700 года митрополит Тихон был в Казани и рукополагал священника[7].

ВладыкаТихон управлял Казанской епархией долго, более 25 лет, по продолжительности своего пребывания на Казанской кафедре он уступает только митрополиту Матфею. Это было переломное время в судьбе как Церкви, так и всего народа. Трудно сказать, как он относился к петровским преобразованиям и к политике Петра в церковных вопросах. Он был умелым дипломатом, вел переписку и с самим Петром, и с «полудержавным властелином» Александром Даниловичем Меншиковым, с всесильным кабинет-секретарем Алексеем Васильевичем Макаровым и с императрицей Екатериной, добиваясь проведения в жизнь своих предложений. Разумеется, он убеждал царя в полной поддержке его деятельности. Приведем в качестве образца эпистолярного стиля митрополита Тихона цитату из его письма Екатерине от 4 января 1719 года. Поводом для письма стало возвращение Петра и Екатерины из заграничной поездки: «Присноусердный вашего пресветлейшего государского благородия богомолец, смиренный Тихон, митрополит Казанский, вседушевно желая о долгоденственном вашего государского благородия здоровье и всерадостном пребывании Превышнего Царя и послушно всеприлежно моля, достоя ваших государских при нижайшем поклонении всесмиренно главу преклоняю»[8] . Такое же письмо Тихон послал и самому Петру, с приложением иконы Казанских Святителей и образцов волжской копченой рыбы.

Но вряд ли митрополит Тихон был столь восторженным поклонником политики Петра. Бесцеремонное вмешательство в дела Церкви и, в первую очередь, изъятие в пользу государства больших денежных и материальных ресурсов не могли вызывать одобрения инициативного архиерея.

В 1703 году на неот-ложные нужды государст-ва были изъяты все 2300 рублей наличными, оставшиеся в казне архиерейского дома на начало года.

В 1704 году «на государя» были отобраны тридцать водяных мельниц, принадлежавших архиерейскому дому и приносивших более 800 рублей в год только архиерейскому дому. Кроме того, сам архиерейский дом теперь должен был платить за переработку большого количества зерна в муку, необходимую митрополичьему хозяйству.

В 1705 году подворье Казанского архиерейского дома в Москве, в Китай-городе, известное тем, что в нем скончался святитель Герман, было временно изъято для размещения пленных шведов. Владыка Тихон неоднократно просил об освобождении подворья, необходимого для частых поездок в столицу самого митрополита, духовенства и служащих архиерейского дома. В 1710 году шведы были выведены с подворья, но в том же году там разместили известного деятеля духовного образования иеромонаха Софрония Лихуда и учеников Славяно-греко-латинской школы. Подворье было освобождено только в 1723 году, за год до смерти владыки Тихона, когда Москва уже перестала быть столицей и нужда в подворье была не так велика.

Зато в 1720 году всем архиереям было приказано построить подворья своих епархий в новой столице, Санкт-Петербурге, – разумеется, за собственный счет. В 1720 году владыка Тихон направил в столицу стряпчего Алексея Антонова и профессионального строителя, иеромонаха Даниила Вяземского. В результате был построен каменный двухэтажный дом на Девятой линии Васильевского острова, который принадлежал Казанскому архиерейскому дому до конфискации в 1764 году.

В 1707 году большое количество церковной утвари было отобрано Монастырским приказом в пользу армии. Крестьян, принадлежавших архиерейскому дому, а также служащих дома постоянно загружали работами по заготовке корабельного леса, ломке бутового камня в откосах правого берега Волги, перевозке казенных грузов.

В 1719 году астраханский губернатор Артемий Петрович Волынский (в состав его губернии входил юг Казанской епархии – Сызрань и Симбирск) попытался «выбить» из Казанского архиерейского дома огромную сумму в 2 тысячи рублей. Дело в том, что с 1678 года основным прямым налогом с крестьян была подворная подать (определенная сумма денег с каждого двора в год). Вполне естественно, что крестьяне пытались уменьшить налоговое бремя, записывая несколько поколений семьи в одном дворе. Волынский по переписным книгам произвел «перерасчет налоговой базы», посчитав за двор каждого женатого крестьянина, и потребовал от Архиерейского дома выплаты подворной подати с этих «пропущенных» дворов за несколько предыдущих лет. В письме к Макарову от 24 марта 1719 года митрополит Тихон жаловался на эти поборы, но неизвестно, были ли претензии Волынского отменены.

В 1721 году митрополит Тихон, очевидно, созрел для протеста. Согласно четырем (!) рапортам в Санкт-Петербург губернатора Алексея Петровича Салтыкова, митрополит велел крестьянам не выполнять казенные работы. В это время шла ревизия – перепись населения. Владыка Тихон приказал служащим архиерейского дома не давать на себя «ревизских сказок», справедливо опасаясь, что они будут «положены в подушный оклад». Но грозный указ Сената заставил митрополита отменить свои распоряжения.

Несмотря на непростое имущественное положение епархии, именно митрополит Тихон оживил миссионерскую деятельность, о которой после святителя Гермогена казанские архиереи почти не вспоминали. В 1701-1705 гг. ключарь (второй священник) кафедрального Благовещенского собора Федор Федоров ездил по черемисским (марийским) деревням, поездку в край луговых марийцев совершил и сам владыка Тихон. В результате были крещены 3683 марийца. Вскоре главным деятелем миссии стал сын Федора Федорова, иеромонах Алексий Раифский[9], сопровождавший отца еще в первых поездках. Около 1714 года Федор Федоров умер, и Алексий ездил по марийским и татарским деревням один. Несмотря на то, что огромные деньги забирались из архиерейского дома в казну, владыка Тихон выделил средства на постройку в деревнях новокрещеных марийцев семи церквей.

В 1718 году Алексий Раифский, который к этому времени был казначеем Казанского архиерейского дома, выехал по делам епархии в Санкт-Петербург и там был зачислен в братию Александро-Невского монастыря (будущей лавры), в который собирали «достойных» монахов со всей России. Только в результате писем владыки Тихона Петру I и кабинет-секретарю Макарову[10] Алексий был отпущен в Казань.

В 1716 году на средства архиерейского дома в миссионерских целях был создан мужской Сретенский монастырь под Чебоксарами (закрыт в 1764 году).

Митрополит Тихон был первым, кто предложил использовать для миссионерской деятельности экономические и социальные рычаги, которые впоследствии, при Елизавете Петровне, широко применялись в деятельности Конторы новокрещенских дел. В начале 1719 года владыка Тихон посетил марийские деревни и вскоре написал Петру I письмо, в котором предложил освобождать пожелавших принять крещение мусульман и язычников на три года от подушной подати и казенных работ, а взятых в рекруты освобождать от армейской службы. Петр I согласился. В результате появился Сенатский указ от 1 сентября 1720 года, вводивший все льготы, предложенные владыкой Тихоном. От военной службы освобождались не только рекруты, но и пожелавшие принять крещение солдаты, уже прослужившие несколько лет, правда, только те, кто служил в Казанской губернии, а не в действующей армии. Кроме того, принявшие крещение лашманы[11] исключались из лашманского сословия и после трехлетней льготы переводились на денежную подушную подать. Правда, в течение двух лет ситуация осложнялась бюрократической волокитой. Если в Казанском и Уржумском уездах, находившихся в ведении казанского губернатора, указ выполнялся, то в Царевококшайском, Яранском и Царевосанчурском уездах, где жило больше половины марийцев, новокрещеные не получали льгот. Дело в том, что этими уездами ведал свияжский воевода Борис Толстой, которому указ от 1 сентября официально не был доставлен. Для того, чтобы Толстой получил указ, митрополиту Тихону вновь пришлось писать самому Петру. 2 ноября 1722 года, после того, как Петр I сам побывал в Казани, он подписал, находясь на южном берегу Каспийского моря, в Персидском походе, указ о том, чтобы во время проходившего в это время рекрутского набора в рекруты не брали новокрещеных, а тех, кто уже оказался в армии, распустили по домам.

В результате, согласно докладу митрополита Сильвестра, ставшего митрополитом после владыки Тихона, в 1719-1723 гг. были крещены 3200 человек, из них только 1419 человек без льгот[12].

Любимым местом владыки Тихона в Казанской епархии стал Раифский монастырь. Большинство ныне существующих архитектурных памятников монастыря – церковь Преподобных Отцев, в Раифе и Синае избиенных, Софийская церковь, стены и башни, а также двухъярусная колокольня, снесенная в конце XIX века, и Троицкая церковь, стоявшая на месте нынешнего Троицкого собора, были построены при митрополите Тихоне и на его средства. Причем речь идет именно о личных средствах владыки – деньги архиерейского дома находились под строгим контролем гражданских властей. Очевидно, владыка использовал те деньги, которые достались ему от отца – крупного предпринимателя.

При митрополите Тихоне продолжались строительные работы и в загородном архиерейском доме на Кабане. В 1706 году была сооружена сохранившаяся до наших дней надвратная церковь святителя Тихона Амафунтского. Интенсивная строительная деятельность владыки Тихона в 1722 году была прервана указом Петра I, которым по всей стране, кроме Санкт-Петербурга, категорически запрещалось строительство из камня и кирпича.

Большие ремонтные работы велись и в кафедральном Благовещенском соборе. В 1718 году указом Петра ему выделялась из государственной казны на ремонт собора тысяча рублей. Но губернатор Никита Алферьевич Кудрявцев отказывался выдавать деньги, и митрополит Тихон в письме Петру от 1 сенября 1718 года просил послать соответствующий указ и Кудрявцеву.

Казанский митрополит продолжал заботиться о храмах и монастырях своего родного Нижнего Новгорода. В 1715 году, когда Нижний Новгород сильно пострадал от пожара, он пожертвовал множество книг и утвари (своих, а не архиерейского дома) построенному им Благовещенскому собору, Благовещенскому монастырю, в котором начинал свой иноческий путь, Печерскому монастырю, другим приходским храмам города. Во второй половине XIX века в Благовещенском соборе сохранялись пожертвованные Тихоном печатные Евангелия и напрестольный крест (с дарственной надписью 1710 года).

Нет сведений о том, чтобы владыка усердно боролся с расколом. Старообрядцев в Казанской епархии, в том числе и в самой Казани, было много. Но не было дел, заведенных против них по инициативе митрополита. В 1721 году дело о расколе в Казанской провинции велось по доносу некоего Антония, бывшего старообрядца, который сообщал, что на реке Лобани и на Сосновом острове имеется больше пятидесяти раскольничьих скитов. Владыке Тихону предписывалось разрушить скиты, раскольников обращать, а тех, кто пожелает остаться в расколе, записать в двойной оклад[13]. Неизвестно, выполнил ли он распоряжение Синода.

Митрополит Тихон предпринял первую попытку создания в Казани духовной школы. В 1707 году он собрал в Казани для обучения Часослову и Псалтири и подготовки к священническому званию тридцать два мальчика из нерусских народов Поволжья. В учителя к ним были поставлены архиерейский певчий и 8 «малолетних солдат», последние, очевидно, – в качестве надзирателей. Через два года пятеро учеников «совсем обучились» и, очевидно, были направлены в приходы, 20 человек «выучили Часослов», а пятеро умерли. В 1709 году по распоряжению губернатора Петра Матвеевича Апраксина школа была закрыта «для того, что оные новокрещеные дети, будучи в Казани без отцов и матерей своих, зачали помирать, а другие заболели». Но вряд ли дело было в заботе о детях. В это время все финансовые дела архиерейских домов контролировал Монастырский приказ, средства нужны были для продолжения тяжелой войны со Швецией, и гражданские власти не желали выделять средства на церковные школы. Известна история просуществовавшей четыре года, дававшей блестящие результаты и закрытой в 1706 году школы святителя Димитрия Ростовского. По этому поводу Димитрий Ростовский писал митрополиту Иову: «Оставиша учениа, понеже вознегодоваша питающие нас, аки бы многие исходят на учители и ученики издержки, и уже вся та, чем дому архиерейскому питаться, от нас отнята суть, не токмо отчины, но и церковные дани». Очевидно, так же «вознегодоваша» казанские власти и по поводу расходов Казанского архиерейского дома на учебные дела.

Вторым учебным заведением в Казани стала цифирная школа. Она не была духовным учебным заведением. В 1714 году Петр I приказал направить в 60 важнейших городов России по два гардемарина (так назывались учащиеся Московской и Санкт-Петербургской навигацких школ), которые должны были собрать детей солдат, приказных людей (подьячих) и духовенства и обучать их. В указе был и список городов, из Казанской епархии в него попали Казань и Свияжск. При этом, согласно указу, главным предметом должна была стать математика. Всего за два-три года учащиеся должны были усвоить арифметику, начала алгебры и евклидовой геометрии. Архиереи обязаны были оказывать цифирным школам содействие. Митрополит Тихон такое содействие оказал. В Казани цифирная школа расположилась в архиерейском доме в Кремле, а в Свияжске – в Успенском монастыре. Больше половины обучавшихся до 1723 года составляли дети духовенства. Владыка пытался использовать цифирные школы и для миссионерской деятельности – в 1724 году в Казанской цифирной школе из 62 учащихся 13 составляли дети крещеных инородцев.

Принятый в 1721 году Духовный регламент предписывал открывать во всех епархиях славяно-латинские школы, это было уже не доброй волей, а обязанностью церковных властей, а светские не могли им в этом препятствовать. В 1723 году в России открылись сразу пять таких школ: в Суздале, Коломне, Вятке, Холмогорах и Казани.

В ряде работ по истории Казанской духовной семинарии утверждалось, что славяно-латинская школа открылась в кельях Феодоровского монастыря, являвшегося тогда домовым Казанского архиерея и располагавшегося на том месте, где до недавнего времени был Ленинский мемориал, а сейчас – Национально-культурный центр «Казань». Но известный церковный историк К.В.  Харлампович, в начале XX века работавший преподавателем Казанской духовной семинарии, разобравшись в документах, доказал, что первоначально школа находилась в архиерейском доме в Кремле.

В 1723 году были собраны 52 ученика, занятия начались 19 марта. Единственным в первые четыре года учителем был Василий Яковлевич Свенцицкий, человек светский, «польской породы»[14], шляхтич (православного вероисповедания). К сожалению, мы почти ничего не знаем о нем, но по отзыву митрополита Тихона, он был человек «умный и честный и в книгочтении острый и разумный». По языку его отчетов можно утверждать, что он учился в одной из существовавших на Украине духовных школ, может быть, в Киеве, может быть, в Харькове или Нежине; в XVII-XVIII веке больше половины учащихся в духовных школах Украины были не духовного происхождения. Свенцицкий хорошо знал латинский язык, что тогда считалось самым главным. Латинский язык и стал главным предметом. Вот в каких торжественных формах отчитывался Свенцицкий о занятиях в школе в первый год: «Букварей наизусть, толкований грамматических четырех статей, орфографии, этимологии, просодии орфографийной и синтаксии осьми частей слова, уравнений, окончаний родов, склонений, спряжений, такожде диалекта латинского, вокабул, сентенций, деклинаций и регул с экспликациями и писания того ж диалекта, о 7 тайнах церковных, гратуляций и приветствий различных, комедийных акций, которые различно с начала учения целебровалися повсягодно в семинарии казанской публичне, такожде интермедий, арифметических частей, – нумерации, аддиции, субстракции, мультипликации и прочего обхождения политического, к семинарии принадлежащего».

Однако итоги первого года были неутешительны. В течение года 6 учеников умерли, 9 человек были отпущены по домам из-за бедности, 12 – «за малолетством», два – «по тупости», 13 человек бежали. Два школьника были сочтены «дос-тойными священства» и руко-положены. Вряд ли это произошло по причине их больших успехов в учебе, скорее всего, просто осво-бодились отцовские места. Трое были отчислены по причине «записи в подушный оклад». Как раз в это время шла первая ревизия, по воле Петра I количество церковников старались сократить, многих «лиш-них» вместе с детьми вписывали в ревизские сказки, они превращались в крестьян или горожан и не имели права учиться в духовных школах. Таким образом, меньше чем через год в школе осталось только 5 учеников. В следующем году, до своей смерти, владыка Тихон собрал еще 40 учеников. Он не забывал о миссионерской деятельности. Тринадцать из вновь набранных учеников не принадлежали к духовному сословию, а были чувашами и крещеными татарами. К сожалению, за довольно долгое время между смертью владыки Тихона и приездом в Казань Сильвестра школа фактически развалилась.

В 1719 году митрополит Тихон оказался перед лицом серьезной угрозы. Бывшие подьячие Казанского архиерейского дома Петр Степанов и Федор Золотарев распространяли слухи о том, что владыка Тихон ругает царя Петра и замышляет измену. Дело могло оказаться очень серьезным. Но у владыки, очевидно, были доброжелатели в столице. Еще до возбуждения дела, 17 мая 1719 года, он успел написать почти одинаковые по тексту письма с оправданиями Петру, императрице Екатерине и кабинет-секретарю Макарову, в которых опровергал «изветы»: «По действу диаволю, врач человека казенного моего приказу подьячий, крестник мой и бывший келейник Петр Степанов, заворовавшись в казенных деньгах, отбивая, чтоб их не искали, коварствуя зломысленно приносил презельные досады, в чем добровольно принес мне, смиренному, руки своей письменное покаяние. Ныне же соединясь и сообщась с таковым же злодеем, моего судного приказу с бывшим подьячим Федором Золотаревым, который был доносителем в прошлых 716-м и 718 годах, за что по неправде его в Санкт-Петербурге наказан, поводят на меня, смиренного богомольца вашего, сущего в немощах моих и пришедшей старости наушное слово – о ужасно и страшно рещи! – будто я, смиренный раб ваш и богомолец на ваше царское величество злоумысленник…»[15]. Петр I лично ответил владыке Тихону, столь же цветистым языком прося его молитв и заверяя в своем почтении.

Неизвестно, встречался ли он с Петром I лич-но после своего назначения в Казань. Во всяком случае, нет сведений о поездках митрополита в Москву или Санкт-Петербург. Но 27 мая 1722 года ему пришлось принимать Петра, направлявшегося в Персидский поход, в самой Казани. Когда Петр отправился дальше вниз по Волге, владыка Тихон провожал его до развалин Булгара и вместе с ним осматривал их. Петр приказал создать на Булгарском городище монастырь (редкий случай: при Петре монастыри только закрывались, единственным местом, где возникли новые монастыри, был Санкт-Петербург). В это время окрестности Булгара были не заселены, хотя земля еще во второй половине XVII века была закреплена за Казанским Спасо-Преображенским монастырем. Уже к 1724 году действительно был создан Успенский Булгарский монастырь, которому передали прилегающие к Булгару земли, около монастыря выросла слободка (ныне село Болгары). На митрополита же Петр своим указом, отправленным из Астрахани 2 июля 1722 года возложил охрану развалин Болгара и поручение скопировать и расшифровать надписи на могильных камнях[16].

В письме к председательствующему во вновь созданном Синоде митрополиту Феодосию (Яновскому) от 12 августа 1721 года владыка Тихон впервые стал проситься на покой, но и через два года не получил ответа на свое прошение – и здесь сказывались реалии синодального периода. В 1722 году он составил завещание. Все свое имущество он разделил на три части: иконы, одежда и церковные облачения и книги. О деньгах в завещании речь не шла. Митрополит Тихон был обладателем большого собрания из пятидесяти икон. В завещании сами иконы только назывались, но подробно описывались их украшения, большая часть была украшена драгоценными камнями, почти все оклады были серебряными и позолоченными. Владыка распределил свои иконы очень аккуратно: по иконе получили бывший губернатор Кудрявцев, строитель Петропавловского собора Иван Афанасьевич Михляев, правившие на момент составления завещания губернатор и вице-губернатор, все священники и диаконы кафедрального собора, настоятели мужских монастырей епархии и священники женских монастырей, служащие архиерейского дома, начиная от келейника и до ясельничего (заведующего кормом для лошадей), настоятели монастырей родной для владыки Нижегородской епархии и духовенство Благовещенского собора Нижнего Новгорода. Одну икону получила его двоюродная сестра Анна Андреевна. Из архиереев посмертного дара удостоился только Тверской епископ (в завещании он назван митрополитом) Сильвестр: Тихон как бы предвидел, что Сильвестр будет его наследником на Казанской кафедре.

Церковные облачения владыка Тихон завещал кафедральному собору и городским храмам. В собор же передавались и пяти принадлежавших ему панагий. Обычная одежда – шубы, кафтаны, рясы – завещалась служащим архиерейского дома, названным в завещании по именам.

Книг у владыки было немного (десятки книг он уже прежде пожертвовал в кафедральный Благовещенский собор и Благовещенский собор Нижнего Новгорода). Это был полный набор богослужебных книг (некоторые в нескольких экземплярах). Ему принадлежали две небогослужебных печатных книги конца XVII – начала XVIII вв. – «Венец Христов» и «Антихрист», и две рукописных: «О священстве» Иоанна Златоуста и сборник сочинений Максима Грека. Все книги жертвовались в кафедральный Благовещенский собор.

В отделе рукописей и редких книг Научной библиотеки имени Н.И. Лобачевского Казанского университета сохранились Часослов (печати 1688 года), Апостол (печати 1699 года), собрание Житий русских святых Димитрия Ростовского в двух томах (1689-1690), Евангелие с толкованием Феофилакта Болгарского (1700) и полный комплект (12 томов) Миней (1705). Надписи на всех этих книгах свидетельствуют о том, что все они были пожертвованы Благовещенскому собору не по завещанию, а еще при жизни владыки. Еще один полный комплект Миней 1705 года он подарил Раифскому монастырю, эти книги тоже оказались в университетской библиотеке[17].

В последние годы правления митрополита Тихона в управлении епархией не все было в порядке. Слишком большим влиянием пользовался архимандрит Спасо-Преображенского монастыря Иона (Сальникеев), которого преемник Тихона владыка Сильвестр обвинил в казнокрадстве (см. в статье о митрополите Сильвестре). Были практически закрыты Кизический и Федоровский монастыри.

17 октября 1723 года владыка Тихон подал еще одно прошение в Синод. В нем он просил не об уходе на покой, а об освобождении его «от приказных дел» «за старостью и немощью». 20 января 1724 года его прошение было удовлетворено. В указе Синода говорилось: «..хотя (митрополита Тихона) от управления приказных дел и от прочих казенных, касающихся по указам сборов уволить» и подобрать «усмотря достойную персону, а его преосвященству никакого понуждения в тех делах не чинить». Но митрополиту не удалось дождаться «достойной персоны» себе в помощь. 24 марта 1724 года, в четыре часа утра владыка Тихон скончался.

Похоронен он был только 5 августа. Такая задержка тоже была проявлением начинавшей развиваться синодальной бюрократии. Дело в том, что теперь на похороны архиерея надо было спрашивать разрешения Синода. Получив известие о смерти митрополита Тихона, Синод указал, что хоронить его должен Астраханский епископ Лаврентий (Горка) и похороны состоялись только тогда, когда епископ Лаврентий сумел прибыть в Казань. Сам владыка хотел быть похороненным в любимом им Раифском монастыре. Но Синод в ответ на сообщение из Казани указал, что погребение должно состояться в кафедральном Благовещенском соборе[18]. Тело митрополита Тихона было погребено у южной стены главного храма[19], рядом с алтарем. Захоронение, скорее всего, сохранилось, во всяком случае, в 1907 году гроб его во время замены каменного пола в соборе чугунным видел профессор Казанского университета Александр Иванович Александров (епископ Анастасий).

Судьба имущества владыки Тихона тоже иллюстрирует суровые реалии петровского царствования. Перечисленные им в завещании иконы, одежда, церковные облачения и книги были переданы согласно воле владыки Тихона. Но 700 рублей деньгами, которые он не назвал в завещании, а лишь устно просил передать в Раифский монастырь, согласно указу Петра I были конфикованы в доход государства. «На государя» были забраны и те вещи и книги, которые Тихон не назвал в завещании, они были оценены в 860 рублей.

 

1. Храмцовский Н. Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода. – Н.Новгород, 1859. – Ч. 2. – С. 60-67.

 


2. Тихон (Воинов), митрополит Казанский и Свияжский по переписке с Петром Великим // Странник. – СПб., 1905. Ч. 1. – С. 218-232, 384-400.

3. Со слов Н. Храмцовского в некоторых изложениях биографии вл. Тихона утверждается, что его отец был пушкарем. Но это недоразумение. О том, что Василий Воинов был из «Гостиной сотни», Тихон писал своей рукой на вкладных записях к книгам.

4. Судя по дальнейшим обстоятельствам жизни отца Тихона, по его очень крупным пожертвованиям, он раздал именно имущество, а денежные капиталы отца, которые у торгового человека «Гостиной сотни» не могли быть маленькими, оставил за собой и потом всю жизнь жертвовал на храмы и монастыри.

5. Храмцовский Н. Указ. соч. – С. 64.

6. НАРТ Ф. 10. Оп. 2. Д. 1441 – Светлаков А. Митрополит Тихон (Воинов). Его жизнь и просветительско-административная деятельность. – Казань, 1908.

7. Там же. – С. 67.

8. Странник. – СПб., 1905. – Ч. 1. – С. 220.

9. Раифский, скорее всего, – не фамилия, а место пострижения.

10. Странник. – СПб., 1905. – Ч. 1. – С. 224-225.

11. Лашманы – татарские крестьяне и бывшие служилые татары, указом от 31 января 1718 года приписанные к Казанскому адмиралтейству. Вместо подушной подати они заготовляли корабельный лес, что было очень тяжкой нагрузкой.

12. Ислаев Ф.Г. Православные миссионеры в Поволжье. – Казань, 1999. – С. 14.

13. При Петре I старообрядцы, желавшие легально оставаться в «старой вере», должны были платить подушный оклад в двойном размере.

14. То, что Василий Свенцицкий был «польской породы», то есть польский подданный, делало его свободным человеком, который мог добровольно поступить на службу в школу. Ни русский дворянин, ни русский «тяглый» человек не мог бы стать учителем. Первый был обязан служить, второй – платить подушную подать и выполнять необходимые казенные работы.

15. Странник. – СПб., 1905. – Ч. 1. – С. 227-228.

16. Загоскин Н.П. Спутник по Казани. – Казань, 1895. – С. 129.

17. См.: Каталог книг кирилловой печати XVI-XVII вв., хранящихся в Научной библиотеке имени Н.И.Лобачевского. – Казань, 1986; Каталог русских книг первой четверти XVIII века, хранящихся в Научной библиотеке имени Н.И.Лобачевского. – Казань, 1989.

18. Скорее всего, в Синод просто не сообщили о желании владыки Тихона, но в досинодальные времена патриархи не указывали, где хоронить архиереев.

19. Это первое захоронение у южной стены.

 

 

 

Сильвестр (Холмский) епископ Казанский и Свияжский с 25 июля 1725 года (с 1727 года митрополит) по 2 марта 1732 года (фактически до ноября 1731 года).

 


 

Недолгое пребывание епископа Сильвестра на Казанской кафедре пришлось на сложный период истории России и Русской Православной Церкви, сопровождавшийся серьезными политическими потрясениями и репрессиями, жертвой которых стал и сам владыка. Его имя часто упоминается в исторических трудах. При этом в изложениях его биографии накопилось немало домыслов, которые превратились в своеобразную аксиому – неизвестно, откуда они взялись, но пересказывались издавна и много раз, поэтому историки добросовестно принимают весьма сомнительные сведения за факты.

 


Год рождения владыки Сильвестра неизвестен. Можно предположить, что владыка Сильвестр родился около 1650 года, так как к концу пребывания на Казанской кафедре он был уже глубоким стариком. Неизвестно и его мирское имя. Достоверно можно сказать, что он был русским дворянином. Прозвище «Холмский», может быть, не является фамилией, а дано по месту рождения – в генеалогических справочниках нет дворян Холмских. Как известно, он постригся в монашество в зрелом возрасте, а до этого служил – в Московской Руси дворяне должны были начинать службу в 15 лет. Если бы были известны его мирское имя и настоящая фамилия, то, скорее всего, можно было бы обнаружить его в списках участников Азовских походов или других боевых кампаний.

Приписываемое ему таким авторитетным изданием, как Русский биографический словарь[1], прозвище «Волынец», или фамилия «Волынский», основано на чьей-то догадке, связывающей происхождение владыки Сильвестра с городом Холм (Хелм), который действительно находится в Волынской земле, в той ее части, которая сейчас входит в состав Польши. Но политические и личные симпатии и связи Сильвестра показывают, что он не был украинцем, тем более западным (Волынь вошла в состав России только в 1793 году). Прозвище «Холмский», скорее всего, происходит от городка Холм под Псковом. Это подтверждается и тем, что пострижение и начало духовной карьеры владыки Сильвестра состоялись на северо-западе России, в Новгороде.

 Еще одно сомнительное утверждение, излагаемое в его биографиях, касается того, что он якобы учился в Киевской духовной академии. Оно тоже основано на домысле. Владыка Сильвестр действительно был образованнее большинства русских архиереев, знал латынь, покровительствовал школам. Но этому утверждению опять же противоречат политические симпатии и связи владыки Сильвестра. Если бы он учился в Киевской академии, то воспринял бы дух «киевской учености» более глубоко. Кроме того, вряд ли он после Киевской академии оказался бы в Новгородских монастырях.

Вероятнее всего, в молодости он некоторое время учился в одной из братских школ Литвы или Белорусссии, может быть, в Вильне, что подтверждает версию о его происхождении из псковской земли. Для псковичей поездки за рубеж, на территорию Ливонии, принадлежавшей тогда Швеции, или в Литву, были делом обычным.

Имя отца Сильвестра впервые возникает в документах в 1690-е гг., когда он в сане иеромонаха был казначеем Новгородского архиерейского дома. В декабре 1700 года он стал архимандритом Новгородского Деревяницкого монастыря, в 1704 году был уже архимандритом знаменитого Юрьевского монастыря в Новгороде, а с 23 октября 1704 года – архиманд-ритом Троице-Сергиевой лавры. Настоятельство в самом главном монастыре России сделало отца Сильвестра известным в самых высших кругах. Он переписывался с духовником царевича Алексея протоиереем Яковом Игнатьевым[2], был знаком и с самим царевичем. Отец Сильвестр общался и со святителем Димитрием Ростовским[3].

Многие архиереи вызывали недовольство Петра I отрицательным отношением к его реформам, в том числе и к церковной политике, к стремлению изымать в пользу государства доходы монастырей и архиерейских домов. В 1708 году Нижегородский митрополит Исаия был по указанию Петра отправлен на покой, а архимандрит Сильвестр 14 сентября 1708 года рукоположен во епископа Нижегородского и Алатырского с возведением в сан митрополита.

В Нижнем Новгороде владыка Сильвестр создал загородный архиерейский дом (Ивановский монастырь), в самом городе при нем открылись два прихода, была выстроена колокольня кафедрального собора. Вплоть до советского времени в кафедральном соборе хранился посох митрополита Сильвестра, датированный 1712 годом. В 1718 году Нижегородский митрополит принял участие в совещании под руководством патриаршего местоблюстителя Стефана (Яворского) и подал письменное мнение о чине присоединения к Православию лютеран и кальвинистов.

На владыку  Сильвестра Петр возлагал надежды в борьбе с широко распространенным в Нижегородской епархии старообрядчеством. Однако за 11 лет пребывания на Нижегородской кафедре владыка Сильвестр не проявил себя в качестве борца с расколом. Историк Нижегородской иерархии Макарий (Миролюбов) именно с этим связывает замену владыки на Нижегородской кафедре известным борцом с расколом митрополитом Питиримом[4].

22 марта 1719 года он был переведен в Смоленск, а 3 марта 1720 года – в Тверь. Второй перевод был обусловлен тем, что Петр был недоволен тверским архиепископом Варлаамом (Косовским) и поменял его местами с владыкой Сильвестром, назначив на менее престижную и богатую Смоленскую кафедру.

24 февраля 1724 года он был переведен на рязанскую кафедру, это было явным понижением, а 25 июля 1725 года, указом уже новой императрицы Екатерины I – в Казань.

Традиция обозначать недовольство Петра I епископом Сильвестром понижением его сана идет от статьи П.В. Знаменского[5]. Действительно, в Нижнем Новгороде и Смоленске владыка  Сильвестр был митрополитом, в Твери – митрополитом, но с черным клобуком, в Рязани – епископом (его преемник на Рязанской кафедре Феодосий (Яновский) был митрополитом), в Казань тоже был назначен епископом. Но это, скорее всего, является отражением не мнения о Сильвестре, а некоторой запутанности церковной политики Петра, его презрения к традициям. Известно, что Петр вообще хотел всех архиереев называть просто епископами, а при переводах и назначениях не учитывал сложившегося «рейтинга» епархий. Такой же бесцеремонностью можно объяснить и то, что восемь месяцев после смерти митрополита Тихона Петр так и не мог определиться с назначением нового архиерея в Казань и одна из крупнейших епархий надолго осталась без управления.

Перевод владыки Сильвестра в Казань, вероятно, был обусловлен тем, что после смерти Петра влияние Феофана Прокоповича несколько ослабло, а в Синоде важную роль играл доброжелатель владыки митрополит Ростовский Георгий (князь Дашков).

Владыка Сильвестр приехал в Казань более чем через полтора года после смерти митрополита Тихона (точная дата прибытия неизвестна), за это время дела в епархии оказались сильно запущены, о чем речь пойдет ниже.

Основной заслугой владыки Сильвестра в период управления Казанской епархии стало обустройство духовной школы. Вообще, он, явно принадлежавший к «русской» партии архиереев, негативно относившейся к церковной политике и реформам Петра, не распространял этого негативного отношения на школы и на попытки распространить киевско-латинскую «ученость» – сказывалось его собст-венное образование. В Твери он сам открыл славяно-латинскую школу.

Казанская же славяно-латинская школа к моменту прибытия Сильвестра находилась в убогом состоянии. Она размещалась в архиерейском доме, имела единственного учителя Василия Яковлевича Свенцицкого, и к моменту смерти владыки Тихона в ней оставалось всего пять учеников, а к приезду владыки Сильвестра, скорее всего, она вообще перестала функционировать.

Уже в начале 1726 года в школу были приняты 70 детей духовенства. Владыка не забыл и о миссионерской деятельности – еще 10 учащихся были набраны из «инородцев»: естественно, они принадлежали к крестьянскому сословию. Это само по себе было нарушением законодательства. Зачисление в школу автоматически вводило мальчиков в духовное сословие, хотя переход из «податного» состояния в «неподатное» был категорически запрещен. В 1728 году общее количество учащихся составляло 180 человек.

Содержание такого большого количества учеников требовало немалых расходов. В 1726 году владыка Сильвестр закрыл два монастыря Казанской епархии – Успенский в Сарапуле и Спасо-Преображенский в Осе, монашествующие были переведены в другие обители, а все доходы с земель и 549 душ монастырских крестьян стали поступать в пользу славяно-латинской школы. Для духовенства в пользу духовной школы была введена своеобразная подушная подать – по одному рублю в год за каждого мальчика из духовного сословия, не обучающегося в школе. Эти земли и крестьяне оставались «семинарскими» вплоть до секуляризации 1764 года. В 1728 году в Феодоровском монастыре в Казани для славяно-латинской школы было построено специальное здание.

Вплоть до 1728 года единственным учителем оставался Василий Свенцицкий. Наконец ему был дан помощник, иеромонах Дионисий, который взял на себя «словенского учения и букварей», то есть обучение элементарной грамоте. В 1731 году его заменил иеромонах Димитрий Стародубский, появился и третий учитель – Михаил Роговский.

Так же, как и в духовных школах Украины и Белоруссии, в Казанской школе составной частью образования стали драматические постановки на библейские сюжеты. Сам владыка Сильвестр позволял себе повеселиться на Святках вместе с семинаристами и лично присутствовал при «иноземческой»[6] комедии, сочиненной учителем семинарии Свенцицким. Владыка Сильвестр поощрял учителя за драматические труды. В декабре 1726 года из домовых средств, «в прибавку к полугодовому трактаменту» за обучение детей, ему было дано пять рублей за сочинение комедии. В декабрьском расходе следующего 1727 года записано «от комедии иноземческой, при которой благоволил быть Преосвященный митрополит Сильвестр, в даче комедии той сочинителю 2 рубля 50 копеек, на покупку палаша с портупеями и ножницами 1 рубль 70 копеек»… В 1730 году из архиерейского дома «комедийных денег для покупки разных принадлежностей выдано 5 рублей»[7].

Судя по следственным делам, о которых речь пойдет ниже, он  много ездил, во всяком случае, часто бывал в Свияжске, Раифском и Седмиозерном монастырях. Он обратил внимание на религиозность крещеных из народов Поволжья, которую нашел удручающей. В 1729 году, посетив село Абди (ныне Тюлячинского района), где жили татары-кряшены, он писал в Синод, что жители не умеют «… и молитву Иисусову творить, крестное знамение воображать и закон христианский в твердости исполнять и содержать от ненаучения и непризрения не умеют. В Господские праздники и в воскресные дни к церкви Божией с женами и детьми приходить они, новокрещены и сопраздновати и молиться и по христианской должности грехов своих исповедаться и Святых Тайн причащаться не сподобляются; а мертвые их новокрещенские тела на их старых новокрещенских кладбищах на полях и в лесах, по татарскому обычаю, сами собою, а не у церкви Божией, без священника погребают, а рождающиеся их новокрещенские младенцы за дальностию приходских церквей бывают без крещения, своим младенцам дают имена татарским званием»[8].

Под руководством владыки Сильвестра миссионерской деятельностью продолжал заниматься игумен Алексий Раифский, который в 1724-1730 гг. обратил в православие около 1800 человек. В самые последние месяцы пребывания владыки в Казани была указом от 23 августа 1731 года была учреждена Новокрещенская комиссия в Свияжском Успенском монастыре, на деятельность которой выделялись довольно большие средства.

3 апреля 1726 года он освятил построенный купцом Иваном Афа-насьевичем Михляевым величественный Петропавловский собор, соот-ветствующая надпись сохранилась на деревянном храмозданном кресте, хранившемся в Петропавловском соборе еще в начале XX века[9].

В последние годы правления митрополита Тихона и особенно за полтора года жизни Казанской епархии без архиерея в делах накопилось много непорядков, с которыми владыка Сильвестр стал строго разбираться.

Архимандрит Спасо-Преображенского монастыря Иона (Сальникеев) при Тихоне пользовался большим влиянием. В 1725-1726 гг. он заседал в Синоде и вернулся в Казань вскоре после прибытия нового архипастыря. Владыка Сильвестр знал его еще по Троице-Сергиевой лавре, когда Сильвестр был настоятелем, а Иона – иеромонахом.

Сильвестр обвинил архимандрита в расхищении монастырской казны и незаконной продаже в свою пользу церковных вещей из Кизического и Феодоровского монастырей. Монастыри эти прежде были приписаны к архиерейскому дому, но при митрополите Тихоне иеромонах Иона добился их приписки к своему Спасо-Преображенскому монастырю и в 1724 году перевез к себе всю их утварь. Владыка произвел проверку имущества во всех трех монастырях по описям, нашел недостачу жемчужных ожерелий, панагий, дробниц, драгоценных камней, риз на иконах, венцов и т. д. Иона оправдывался тем, что вещи из Кизического и Феодоровского монастырей перевез в свой монастырь по указу митрополита Тихона, продажу некоторых вещей производил по его же словесному приказанию. Ему не поверили, на него был сделан был начет в 290 рублей. Он отказался подписывать материалы следствия и платить и был снят с должности. На его место был назначен иеромонах Питирим, которого владыка Сильвестр привез с собой из Рязани.

После воцарения Петра II и устранения Меньшикова он осмелел и свое негативное отношение к установленным в церкви порядкам стал зачастую высказывать публично. Для этого были основания. Действительно, теперь страной правили представители родовитой знати – князья Долгорукие, столица была перенесена в Москву, туда же переехал и Синод. Владыка во время Литургии на Великом Входе перестал поминать Святейший Правительствующий Синод, а вместо этого поминал восточных патриархов. Многие настоятели монастырей и священники по примеру архипастыря тоже перестали поминать Синод, хотя письменных или устных распоряжений по этому вопросу он не делал. 15 марта 1727 года указом Синода ему был возвращен сан митрополита, правда, без права ношения белого клобука.

Бывший архимандрит Спасо-Преображенского монастыря Иона (Сальникеев) в конце 1727 года сказал за собой «слово и дело государево», то есть сообщил, что знает что-то о государственной измене. В соответствии с петровским законодательством его из-под стражи в Архиерейском доме перевели в губернскую канцелярию. Там он написал на владыку донос в том, что он, «гнушаясь царской милостью и ругаясь указом, архиепископом писать себя не велел, а писался митрополитом и драл челобитные на Высочайшее имя», в которых казанского архиерея называли епископом.

Согласно установленному порядку дело было из губернской канцелярии направлено в Преображенский приказ – тогдашнее секретное ведомство по делам о государственных преступлениях. Но Иона сделал донос в неудачное время. В царствование Петра II мастера «заплечных дел» не проявляли особого усердия, и донос его передан был для следствия в Синод. В Синоде же заседали давний друг владыки Сильвестра ростовский митрополит Георгий (князь Дашков) (он был келарем Троице-Сергиевой лавры в то время, когда отец Сильвестр был архимандритом), Коломенский митрополит Игнатий (Смола) и молодой воронежский епископ Лев (Юрлов) (находился в братии Троице-Сергиевой лавры во время архимандритства Сильвестра), противники петровских реформ. Дело тянулось два года, так как, пытаясь спасти себя, Иона подавал еще два доноса в Верховный тайный совет. Но они возвращались в Синод. В результате, в декабре 1728 года Иона был лишен сана и монашества, в апреле 1729  г. бит кнутом и возвращен в Казань для взыскания денег по прежнему делу. Но позже его доносы сыграли важную роль в судьбе казанского митрополита.

Впрочем, оценивая взгляды владыки Сильвестра, нет оснований утверждать, что он был закоренелым консерватором и противником всего нового. Об обратном свидетельствуют его дружба со святителем Димитрием Ростовским, искренняя забота о духовной школе, посещение театральных представлений. Недо-вольство владыки Сильвестра вызывала церковная политика Петра, а также неограниченный произвол и самодурство чиновников.

Смерть Петра II, воцарение Анны Иоанновны, роспуск Верховного тайного совета вновь изменили ситуацию. Петр II умер 18 марта 1730 года, Анна Иоанновна стала императрицей 25 января 1731 года. Сразу изменилась ситуация в Синоде, в нем вновь ведущую роль стал играть Феофан Прокопович. Вскоре друзья Сильвестра стали жертвами репрессий – в марте было заведено дело против епископа Льва (Юрлова), в июне митрополиты Георгий (Дашков) и Игнатий (Смола) были отстранены от синодских дел, а в конце 1730 года владыка Лев был расстрижен и отправлен в монастырскую тюрьму в Соловецкий монастырь, владыка Георгий лишен священного сана и отправлен в ссылку простым монахом, а владыка Игнатий (Смола) лишился сана епископа и оказался «под строгим надзором» в Свияжском Успенском монастыре. Сам владыка в эти месяцы находился в Москве и хорошо знал все обстоятельства дел.

Для митрополита Сильвестра неприятности начались в марте 1730 года конфликтом с казанским губернатором Артемием Петровичем Волынским. Известный «птенец гнезда Петрова» и жертва бироновщины, казненный в 1740 году Волынский вовсе не был романтическим героем и патриотом, каким он предстает в известном романе Лажечникова. На самом деле Волынский был не только властолюбцем и умелым интриганом, но и неутомимым стяжателем. К этому добавлялись такие малоприятные черты, как безудержное хамство по отношению к подчиненным[10] и вообще ниже стоящим по положению, а также мстительность и злопамятность. Волынский стал казанским губернатором в 1725 году, незадолго до назначения владыки Сильвестра на Казанскую кафедру.

В первые годы митрополит и губернатор обходились без конфликтов. Во времена Екатерины I и Петра II Волынский не пользовался особым влиянием и вел себя сравнительно тихо. Но с воцарением Анны Иоанновны ситуация изменилась. Волынский приходился двоюродным племянником Анне Иоанновне (его дед с материнской стороны был родным братом царицы Прасковьи Федоровны, жены царя Ивана V), а родной его дядя, Семен Андреевич Салтыков, занял высокое место при дворе. В марте 1730 года Синод, возглавляемый уже Феофаном Прокоповичем, вновь обратился к делу бывшего архимандрита Ионы (Сальникеева), следствие было поручено Волынскому. Он сразу стал вести дело к оправданию Сальникеева и обвинению владыки Сильвестра. Пользуясь отсутствием митрополита в Казани, Волынский самовольно завладел архиерейским архивом, а секретаря архиерейского приказа Судовикова посадил под арест. Особенно заинтересовали Волынского показания о том, что владыка  «драл» челобитные на имя царя, в которых его называли не митрополитом, а епископом. Феофан тоже обратил на это внимание, и Волынский получил указания заниматься только делом о монастырском имуществе, а все бумаги о «драных» челобитных передать в Синод. Это грозило владыке Сильвестру обвинениями уже не в самоуправстве, а в «государевом», то есть политическом преступлении.

5 июня 1730 года он, все еще находившийся в Москве, подал в Синод челобитную на губернатора, в которой обвинял его в самоуправстве и самодурстве. Челобитная состояла из 38 пунктов и представляла достаточно яркую картину нравов эпохи. Приведем текст челобитной с сокращениями (всего в ней 38 пунктов).

«1. Приговором бывшего губернатора, Василия Зотова с товарищи, против прошения нашего из Казанской губернской канцелярии Указом, крепостные наши старинные места в Каменном городе (в Кремле) близ Никольских ворот, мерою длины тридцать, а по поперешнику двадцать сажен, отданы были в дом наш по-прежнему, и оный Указ нынешний губернатор Волынский, по немилости своей к нам, уничтожил и вышеозначенные места владением у нас отрешил, и ничего строить на них не велел, и на вышереченные места ко всякому строению куплено было нами у посторонних дорогой ценой лесу сто восемьдесят девять дерев, также из плотов по два лета с четыреста лучших бревен, сильно губернатор побрал себе на двор и поупотребил в новопостроенные свои губернаторские хоромы безденежно, и тем сильным взятием дому нашему учинил обиду и в деле остановки, также и других наших домовых служителей, разных чинов людей, побрал лучших же бревен на выбор многое число, без платы же.

2. В том же Каменном городе имелся у нас старинный небольшой сад и огород, в котором прошлого 728 году, в прибавок купя на свои келейные деньги яблоновых и вишневых и прочих рождающих плоды деревьев, посадил вновь своим трудом. И промеж тех яблоней на грядах обыкновенно дому нашего монахи садили ниже означенные овощи, чем напреж сего все леты и пропитание имели. И во оном нашем саду в Великий пост он, губернатор, не сказав нам, имел сломать замки и вороты и травил собаками волков и зайцев, отчего старые деревья поломали, а вновь посаженные мной деревья приказал, выкопав, перенести и посадить на загородном своем дворе. И после святой Пасхи саженные овощи наши: лук, чеснок, редьку, салат, россаду, мяту по приказу его выкопали из земли и бросили за ограду, и приставил свой караул. А калитку со двора нашего, которой наши ходили в оный сад, велел бревнами завалить наглухо, и за оным до днесь входу от нас из владения тем местом нет.

3. А отнял и завладел он, Волынский, теми местами и огородом под именем купца Ивана Михляева, жены его, вдовы Авдотьи, Ивановой дочери, которыми как сам Иван Михляев при жизни своей, так и по кончине его оная вдова подлинно не владела, в чем повелением ее приказчик их, Иван Артемьев, в Мануфактур-конторе сказой предъявил, что оными местами и садом они не владели и впредь им ни под случающиеся потребы во владении быть не угодны, которая сказка и в Правительствующем Сенате по челобитью нашему и в выписку о тех местах написана.

4. Также при домовом нашем Кизическом монастыре, вокруг и подле самой ограды, присланные от него, губернатора, многолюдством издревле береженную многих лет рощу порубили немалое число. Из которых присланных озорничеством хотели оного монастыря игумена Корнилия бить, едва он, игумен, в монастырь ушел и бегством спасся, понеже он, игумен, в посечке той рощи им воспрещал. А поймать оных за малолюдством служителей монастырских было опасно и привесть за немилость в губернаторскую канцелярию невозможно.

6. А потом с начала прибытия господина Волынского в Казань люди его и при нем солдаты, слыша от него к нам всякие напрасные посягательства, пришед к певчему нашему, Алексею Высоцкому, в дом нахально ночным временем и бив его, едва жива кинули без всякой причины.

7. Да у загородного губернаторского двора, по приказу Волынского, Богоявленского дьякона Ивана Семенова, да с ним Владимирской церкви посвященных дву человек церковников, Степана Степанова и Андрея Гаврилова, поймав, солдаты прутьями гоняли и стегали нагих, которые и биты нещадно и оставлены при смерти.

(Волынский в ответе на челобитную Сильвестра объяснял, что дьякон и два церковника купались в Кабане около загородного губернаторского дома, при этом были пьяны и громко бранились. О том, что они церковные люди, Волынский якобы не знал, когда отдавал приказ их высечь: « А дьяконы ль были, или дьячки, узнать того было нельзя, для того что они наги были».)

8. Также домового нашего иконописца, Никифора Смирнова, по приказу Волынского, взяв присланные в полицию и сняв с него, иконника, рубаху, били наголо кошками смертным боем.

(Волынский заявил, что Никифора наказали за то, что он «в караул к рогаткам», то есть на ночную стражу, послал вместо себя жену.)

9. Да Казанской нашей духовной школы аудитора Федора Афанасьева захватя на дороге, его же губернаторские денщики били жестокими побои и таскали безвинно, и привели еще к Волынскому на загородный двор, и оного аудитора приказав вторично бить батожьем пред собой смертно. А оная школа строена и жалованье получает из дома Архиерейского, а не от губернии.

10. Оный же господин Волынский в Казани, выхватя из ножен своих шпагу, и гнался с нагольной чрез горницу Духовного нашего приказа за секретарем Осипом Судовиковым, и хотел заколоть его той шпагой напрасно, который секретарь едва от него, Волынского, ушел и бегством тем Судовиков от смерти спасся.

(Очевидно, Осип Судовиков пострадал за то, что не хотел помогать Волынскому в расследовании дела Сильвестра.)

11. И в 729 году, будучи на Иордане, оный Волынский усмотрел в облачении Раифской пустыни на иеродьяконе Илие персидской золотой парчи стихарь, и велел прислать к себе, и бояся его, домовые наши оное церковное облачение отнесли к губернатору в дом, и оный стихарь Волынский приказал распороть у себя материю, взять к себе вовсе, а оплечье возвратить в Раифскую пустыню по-прежнему.

18. Он же губернатор, в бытность свою в Казани, повсягодно во время косьбы сена, на собственные свои конюшни брал у нас через посланных своих домовых наших одних крестьян, кроме монастырских, человек по тридцати и больше, и работали на него месяца по три без отпуску. И во время деловые нужные поры на их крестьянском хлебе, понеже он у себя лошадей держит чрезвычайно многое число.

19. Да от него ж, Волынского, посланные повсягодно в осеннюю пору и грязи брали ж крестьян одних наших, кроме монастырских, с лошадьми подвод по шестьдесят и больше для перевозки вышепоказанного сена и бывали на той его губернаторской работе по месяцу и больше без отпуску на их крестьянском хлебе, а с дворцовых и ясачных вотчин людей одних и крестьян с лошадьми ни на какую работу не брали, а все обрабатывают наши домовые и монастырские крестьяне.

20. По приказу его ж Волынского, посланные солдаты домовых наших дву человек оловянишников, да третьего живописца, Якова Савина, из домов их взяли насильно к губернатору на двор, без ведома нашего, и сделали ему из-под неволи оловянной посуды большой руки дюжину блюд, и к тем блюдам четыре ковчега оловянные же, да пять дюжин тарелок большой же руки и на них ковчеги, и прочие работы многие делали. А живописец светлицы подмазывал и всякую живописную работу отправлял многое время, а за работу им платы нимало не дано.

21. Он же, Волынский, собою, без ведома нашего, велел солдатам побрать дву человек наших окончичников к себе в дом для делания в новые хоромы стекольчатых и слюдяных окончин немалого числа, и задержаны они были до совершенные же отделки, и работали на него днем и ночью без выпуску неотлучно, а на платы им ничего не дают.

22. А пищу оные все крестьяне и мастеровые получают от дому архиерейского, а иное покупают на свои по(с. 88)следние деньги. А из дому губернаторского не токмо хлеба или щей, но и квасу отнюдь не дают. И от того насильного взятья мастеровых людей в доме нашем в починке всякого звания учинилась остановка, и для того строенья по многой нашей просьбе мастеровых наших людей к нам не отпускивал, и горши за то их теснил, посланных от нас бранил и грозил бить.

23. Да из нового нашего Болгарского монастыря[11] оный губернатор велел вновь записать в подушный оклад действительных церковников, поповых детей, трех человек, и послал неведомо куды, не уведомя нас про них. А иные дьячки были посланы от нас в оный монастырь для обучения церковного круга.

25. Да в мимошедшую осень в Каменном городе его ж губернаторским приказом бывшего соборного протопопа, да у протодьякона Ивана, дворы их, в соседстве Крутицкого архиерея подворья, со всяким строением сломаны и места очищены, а тем оные церковные служители разорены напрасно.

28. Оного же монастыря в городе Каменном другой последний конюший жалованный двор занял всяким лесом и хоромными бревны и прочим, тому третий год. Теснит и принуждает тот двор вовсе сломать, и место очистить под строение ему губернаторских конюшен, о чем словесно  и просьба ему властелинская была многая и письменно от нас к нему, губернатору келейно, по требованию его, ответствовано ж, так же и ныне принуждает келаря, Варфоломея Володимерцова, оный Волынский конюшенный двор и в рядах лавки чрез посланных из полиции ломать и очищать места безвременно и хощет, якобы за неломание оных, бить публично.

31. Он же, губернатор, летом и зимой с псовой охотой многолюдством ездит по полям и сенным покосам, и посеянный яровой и озимый хлеб наш и монастырский лошадьми и собаками и людьми своими толочут необычно. И мимо помещиковых и других вотчин ночуют у нас в деревнях, и с боем и неволей со крестьян наших и монастырских берут коням сена и овса и про людей всякой живности и хлеба, сколько похотят. И тем несносную нам и крестьянам обиду чинят напрасно.

32. Да по губернаторскому же приказу к домовым нашим певчим и церковным причетникам поставлено офицеров и солдат, где одна печь, там по два человека, а у кого по две печи, тамо по четыре человека. А у иных учинены съезжие дворы и последние покоицы от постою у всех заняты. А у простолюдинов, градских жителей, у многова числа дворов постоем обойдено, а церковники за посягательством Волынского, принуждены и дворишки продавать, да за страхом губернаторским и купить их не смеют.

33. Они ж, певчие, также и действительные церковники с прочими градскими жителями написаны к рогаткам на караулы необходимо. И в двунадесятые праздники и в царские ангелы. Оставя церковное служение, караулят со всякой печи по ночи сами на каждой неделе, где бы сколько ни было, понеже оные церковники люди скудные и нанять им вместо себя не на что. Также и рогатки принуждены делать не против московского гораздо чаще, и оковывали их железом, которые делали рогатку с десяти дворов, а становилась рубли по два и больше.

34. Священники, дьяконы, певчие ж и церковные причетники и градские жители, богатые и нищие, все без исключения, принуждены по улицам с излишним отягчением чрез четыре сажени поставить столб и ель, и в день Василия Великого и Богоявления Господня и в прочие церемонии, не по указу, но по прихотям его, губернаторским, во всякое празднество по три дни сряду на каждый столб навешивали по три фонаря, в которых свечи горят зимой по осьми часов ночи непременно, а не против Московского действия чрез десять сажен столб учинен, и на нем только по одному фонарю. Которые люди от посланных чрез нестерпимые побои, занимая в долги по тому размеру и ставили фонари и столбы, и от того священнослужителям и неимущим великое разорение нанес. А за страхом Волынского и смертными побои, бить челом на него никто не смеет.

38. Понеже он, Волынский, и без всякого моего и других к нему озлоблений, до сего времени чинит мне и прочим великое разорение. А как он уведает про сие мое нестерпимое доношение, то не токмо домовых наших и монастырских властей, но и меня в старости убьет и обругает нагло. Понеже между нами учинилась приказная быть ссора, и под ведомством у него, Волынского, яко соперника своего, быть и служителям нашим и монастырским крестьянам далее невозможно, ибо мы от от него, Волынского, в бытность его в Казани губернатором, претерпеваем всякие бедствия, тому ныне третий год неповинно.

Того ради, с покорностью Вашего Святейшества прошу, дабы повелено было жезлом паствы Вашего Святейшества церкви Божии и нас, сиротствующих, от него, Волынского, с другими оборонить и защитить, и, яко сильному, нас, немощных, в руки не предать, и о воровствах расстриги Иоасафа Салникеева дела из губернской канцелярии у него взять и послать к решению в Казань же, к кому надлежит, мимо его, губернатора. И у Спасо-Казанского монастыря конюшенного двора и лавочных мест и у всякого звания и у прочих обителей. И у церковных причетников без указу отсель не отнимать, также и впредь, за вышепоказанными губернаторскими к нам нестерпимыми озлоблении и смертными побои подчиненным нашим и ругательствы, домовых и монастырских крестьян судом и расправой и никакими делами Волынскому, по силе именным … ЕИВ указов, а паче же за приказные недружбы не ведать и обид и налог ни под каким видом не чинить. А ведать оных судом и расправой и всяким правлением и сборами, по силе оных указов, в доме нашего смирения. И о присылке оного Судовикова, и якобы мною драного дела Сумарокова дела из Казани в Москву к следствию и подлинному решению к нему, губернатору, послать третий указ с подтверждением, а в Правительствующий Сенат против прежнего и сего моего доношений, взнесть со мнением и требованием на все решенное резолюции ведение, чтобы мне в Москве незаконных убытков и дому нашему служителям от Волынского горшаго бедствия не умножилось и врознь не разобрелись»[12].

Волынский не только представил в Синод подробный ответ на челобитную митрополита Сильвестра, в которой отрицал все обвинения, но и написал дяде Семену Андреевичу Салтыкову. Однако челобитная произвела серьезное впечатление, дядя не поверил племяннику. На стороне Сильвестра выступил и казанский вице-губернатор Мефодий Никитич Кудрявцев, который, в отличие от Волынского, служил в Казани уже очень давно, с 1699 года, был крупным помещиком и представлял не столько бюрократию, сколько верхи казанского дворянства.

Тогда Волынский постарался победить владыку Сильвестра его же оружием – выявлением его собственных злоупотреблений. Он обвинил митрополита в утайке денег за венечные памяти (грамоты о венчании), которые должны были идти в казну, а оставались в архиерейском доме. Это дело стало рассматриваться в Синоде. Между тем владыка и Волынский поменялись местами: Волынский в ноябре 1730 года выехал в Москву, а владыка вернулся в Казань.

Трудно сказать, чем бы закончилась эта тяжба, но против него было вскоре заведено новое, более серьезное дело. Как уже говорилось выше, бывший коломенский митрополит Игнатий (Смола), лишенный архиерейского сана, был сослан в Свияжский Успенский монастырь. В конце августа 1731 года архимандрит Свияжского монастыря Гавриил (Русский) подал донос о том, что митрополит Сильвестр здоровался и разговаривал с Игнатием как с архиереем, подарил ему шубу и давал деньги, во время поездок в Свияжск обедал с митрополитом Игнатием и приглашал его в Раифский монастырь. Во времена Анны Иоанновны помощь опальным считалась тяжким государственным преступлением. Ведь и митрополит Георгий (Дашков), и митрополит Игнатий (Смола) пострадали за попытку помочь владыке Льву (Юрлову). О доносе Феофан Прокопович доложил императрице и уже 6 сентября с ее одобрения начал дело против владыки Сильвестра. А епископ Гавриил к тому же доносил, что в архиерейских покоях в Свияжске владыка Игнатий говорил митрополиту Сильвестру: «Вот-де, лишили меня сана напрасно, а ей ли бабе архиерея судить», – то есть речь шла об оскорблении императрицы.

У владыки  Сильвест-ра был произведен обыск, и в трех найденных бумагах нашли явную крамолу. В тетради, содержавшей цитаты из Отцов Церкви и доставшейся ему от новгородского архимандрита Иова, владыкой были сделаны собственные приписки. В них нашли осуждение петровских реформ в Церкви. Более серьезной уликой были рукописные пометки Сильвестра на печатном тексте петровского указа о монастырях. Наконец, в тексте еще не отправленного письма Сильвестр писал: «Сынове Восточные церк-ви, все православные христиане от всей души жалея, объявляют главную обиду Святой соборной нашей церкви. Во первых, духовных дел судия присмотру за ней не имеет и к пользе не радеет, и о других соборных церк-вах небрежен. И по всему видно суть, что он не православен». Речь явно шла о Феофане Прокоповиче. Владыка Сильвестр так и не сказал, кому он писал это письмо.

В результате митрополита Игнатия отправили на допрос в Москву, а владыку Сильвестра – в Нижний Новгород, в Благовещенский монастырь. Мтрополит Игнатий вскоре был лишен и иерейского сана и сослан в Никольский Корельский монастырь, а владыку поместили в Санкт-Петербургской Александро-Невской лавре без права архиерейского служения и ношения панагии.

Вслед за падением митрополита Сильвестра репрессии обрушились на духовенство Казанской епархии. Для правления Анны Иоанновны было характерно крайне подозрительное отношение к духовенству. И дело не только в Феофане Прокоповиче, но и в самой императрице и ее светском окружении. По оценке А.В. Карташева, «наступила полоса заключения в тюрьмы духовенства и епископов. Это был жестокий методический террор. … Создавалась картина какого-то страдания от нашествия иноплеменников»[13]. В полной мере это проявилось в деле «О невоспоминании в Казанской епархии при бывшем митрополите Сильвестре в служении литургии по «Достойне» титула Святейшего Синода».

Еще в ходе расследования дела о митрополите Игнатии (Смоле) иеромонах Раифского монастыря Иосиф дал показания о том, что владыка Сильвестр прекратил поминать Синод, а также заявил, что и в Раифском монастыре по его примеру Синод не поминали. Об этих его показаниях вспомнили уже в 1732 году, когда владыка Сильвестр уже давно был смещен. Для расследования по указу Синода от 7 января 1732 года в Казань был направлен игумен Московского Сретенского монастыря Евсевий (Леонов) .

При содействии гражданских властей (то есть того же губернатора Волынского) он допросил более 300 священнослужителей. Одни из них показали, что сами «воспоминали Синод», а поминал ли владыка Сильвестр, не знают, другие – что владыка Сильвестр не поминал, а они по-прежнему поминали. Но некоторые давали явно ложные показания, защищая своего бывшего митрополита и себя. В результате архимандрит Спасо-Преображенского монастыря Питирим, архимандрит Зилантова монастыря Евфимий, игумен Седмиозерной пустыни Савватий, игумен Казанского Иоанно-Предтеченского монастыря Иоанн, строитель Кизического монастыря Иоиль, иеромонах Казанского архиерейского дома Иоанн, протоиерей Казанского Богородицкого монастыря Алексей Никифоров, священник Успенского собора Анисим Емельянов были лишены сана, «отданы в светскую команду» и сосланы в Сибирь. Архимандрит Раифского монастыря Иаков был лишен священства и сослан в дальний монастырь Устюжской епархии, строитель Тихвинской пустыни (монастырь в Цивильске) Никифор и келарь Раифского монастыря Макарий были сосланы в дальние монастыри без лишения сана. Знаменитый впоследствии миссионер Алексий Раифский был «оставлен в подозрении».

Обращает на себя внимание, что доносчик по делу митрополита  Игнатия (Смолы), бывший настоятель Свияжского Успенского монастыря, а во время следствия епископ Суздальский Гавриил (Русский), не был допрошен и не пострадал, хотя, разумеется, он тоже не поминал Синод вместе с митрополитом.

Таким образом, были репрессированы все без исключения настоятели монастырей Казани и окрестных городов[14].

Но наиболее ярко характеризует мрачные времена Анны Иоанновны приговор по отношению к рядовому черному и белому духовенству.

«Городов Казани и Свияжска соборных и приходских церквей протопопов соборных и приходских церквей протопопов и священников и протодьякона и дьяконов … вместо достойного им наказания от всех церквей отрешить вовсе и на их… места определить достойных уездных священников и дьяконов. А вышеупомянутых… отослать для священнослужения к тем уездным церквам.

Казанского и Свияжского уездов священников и дьяконов… вместо наказания от тех церквей, при которых они служили, отрешив, по учинении в архиерейском доме плетьми наказания, перевести к другим той же епархии уездным церквам.

Дому архиерейского иеромонахам, иподьякону и монастырским иеромонахам… всем при собрании прочего братства в тех местах, где кто жительство имеет, учинить шелепами жестокое наказание, и священнослужение отправлять по-прежнему невозбранно, токмо содержать их в тех же монастырях отнюдь неисходно»[15].

Таким образом, все духовенство Казанского и Свияжского уездов,  служившее во времена митрополита Сильвестра, поголовно подлежало жестоким телесным наказаниям, все городское духовенство подлежало ссылке в уезды лишь за то, что они выполняли распоряжения своего епархиального архиерея. Как известно, кадровую «чехарду» удалось отменить сменившему владыку Сильвестра архиепископу Илариону (Рогалевскому), и священники остались на своих местах, об отмене телесных наказаний речи не было. В течение нескольких следующих лет «по графику» в архиерейский дом в Казанском Кремле являлись священники для того, чтобы получить назначенное битье плетьми или «шелепами» (палками). Неизвестно, осуществлялись ли эти порки публично или «келейно».

Самого же владыку Сильвестра, в связи с делом о непоминании Синода, в марте перевели в Крыпецкий монастырь Псковской епархии, то есть в его родные места. О возвращении на Казанскую кафедру уже речь не шла – 26 марта был назначен новый казанский архиепископ Иларион. Владыка по-прежнему находился в неопределенном положении, его не лишали архиерейского сана, но запрещали служить и носить панагию.

В 1733 году на утреннем богослужении он заявил «Слово и дело», что по петровским законам означало, что у него есть важные сведения о государственных преступлениях. По каждому такому заявлению гражданские власти обязаны были сообщать в Тайную канцелярию, а самого заявителя брать под стражу, для его собственной безопасности. При этом ложное произнесение «слова и дела» считалось тяжким преступлением. Владыка Сильвестр на допросе заявил, что ни в чем не виновен и потребовал, чтобы его судил Сенат. Его заявление рассматривалось на заседании Кабинета Министров, который постановил лишить его сана (но не монашества) и заключить в крепость в Выборге.

Показательно, что почти также сложилась и судьба владыки Георгия (Дашкова). Находясь в Спасо-Кубенском монастыре, он сказал «слово и дело». Очевидно, и тот, и другой действительно не видели за собой никакой вины. Если владыка Сильвестр для своего оправдания требовал суда Сената, то владыка Георгий – личной встречи с императрицей Анной Иоанновной. В результате владыку Георгия сослали в самый отдаленный край России – в Нерчинск.

Через два года, 31 мая 1735 года, владыка Сильвестр скончался в Выборгской крепости, то есть в тюрьме. Он был похоронен под алтарем собора Рождества Христова города Выборга, позже этот храм был заброшен, а в XIX веке восстановлен как церковь Восьмого Финляндского стрелкового полка. В начале XX века в подвале храма сохранялась плита с надписью : «Н. М. П. Т. монаха Сил..... 173...».

 

1. Русский биографический словарь. СПб., – Т. Сабатеев-Смыслов. – СПб.,1904 – С. 443-444.

 


2. Чтения в Обществе истории и древностей российских. – М., 1861. – Кн. 3. – С.

3. В Собрании сочинений святителя Димитрия Ростовского опубликовано письмо святителя архимандриту Троице-Сергиевой лавры Сильвестру, в котором он благодарит за радушный прием во время посещения Лавры, сообщает о посылке отцу Сильвестру Миней (июнь, июль и август) // Собрание сочинений святителя Димитрия Ростовского. – М., 1838. – Т. 1. – С. 503.

4. Макарий (Миролюбов). История Нижегородской иерархии. – СПб., 1957. – С. 53.

5. Знаменский П.В. Сильвестр, митрополит Казанский // Православное Обозрение. – СПб., 1878. – № 4, 5, 6.

6. Слово «иноземческая», очевидно, означает, что пьеса была на латинском языке.

7. Харлампович К.В. К истории Казанской духовной семинарии в XVIII веке. – С. 141.

8. Православный собеседник. – Казань, 1858. – Ч. 3. – С. 234.

9. Малов Е.А. Исторические описания церквей г. Казани. Казань, 1884. – Вып. 1. – С. 20.

10. Когда Волынский уже был секретарем Кабинета Министров при Анне Иоанновне, он лично избил кулаками академика и известного поэта Василия Кирилловича Тредиаковского, этот эпизод часто описывался в литературе.

11. Имеется в виду Успенский монастырь, основанный в 1723 году прямо на развалинах Булгара по распоряжению Петра I, осматривавшего Булгар. Вокруг монастыря вскоре выросло село Успенское-Болгары, ныне часть города Болгара.

12. Чтения в Обществе истории и древностей Российских. – М., 1868. – Кн. 3. – С. 71-94.

13. Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви. – М., 1992. – С. 398.

14. Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода. Том. 12 (1732 год) СПб., 1902. Стб. 237-250; Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания. – СПб., 1855. – Т. 7. – С. 609.

15. Там же. – С. 615.

 

 

 

Илларион (Рогалевский) Архиепископ Казанский и Свияжский с 26 марта 1732 года по 29 марта 1735 года.

 


 

Мирское имя архиепископа Илариона неизвестно. Он происходил из шляхетского белорусского рода православного вероисповедания, родился в Минске. Учился в Киевской академии, там же постригся, а по окончании класса богословия остался преподавателем. Один из влиятельнейших государственных деятелей петровского времени, боярин и фельдмаршал Борис Петрович Шереметев обратил на него внимание, и в 1708 году, незадолго до Полтавской битвы иеромонах Иларион стал военным священником. Он участвовал во многих походах и получал заслуженные награды. Его считали «человеком» знаменитого Феофана Прокоповича, учеником которого он был в академии. С 1719 года отец Иларион был главным священником военного флота со странно звучащим званием «обер-иеромонах». Согласно указу Синода от 23 июня 1722 года он был возведен в сан игумена Мгарского монастыря Киевской епархии, в самом тексте указа чувствуется язык Феофана Прокоповича[1].

 


Но игуменство в Мгарском монастыре было номинальным, отец Иларион продолжал находиться в армии. В 1722-1723 гг. он принял участие в последнем военном предприятии Петра I – Персидском походе, вероятно, тогда же впервые побывал в Казани.

24 октября 1728 года он, уже по-настоящему, стал архимандритом Московского Донского монастыря, в это время, в царствование Петра II, столица вновь находилась в Москве.

26 марта 1732 года он был рукоположен на Казанскую кафедру и сразу возведен в сан архиепископа. Императрица Анна Иоанновна пожаловала ему серебряное блюдо, на котором по его распоряжению сделали надпись: «13 июня в городе Санкт-Петербурге ея императорское величество всемилостливейшая императрица Анна Иоанновна пожаловала меня, богомольца своего, смиренного архиепископа Казанского и Свияжского сею блюдою серебряною и кувшином, которые отдаю Божией Церкви ради служения … в котором блюде и кувшине весу пять фунтов да двадцать семь золотников с полузолотником»[2].

Только 20 сентября того же года архиепископ Иларион прибыл в Казань, которая уже больше трех лет жила без архиерея. В нелегкое для духовенства время Анны Иоанновны за три года пребывания на кафедре владыка Иларион оставил у казанцев хорошую память. Первый биограф казанских архиереев архимандрит Платон (Любарский) отметил его склонность к «забавам, прохладам и другим веселостям»[3]. Будучи учеником и выдвиженцем Феофана Прокоповича, владыка Иларион не показал тех качеств, которыми славился его учитель – жестокости, мстительности, подозрительности.

Напротив, он добился отмены решения Синода об отстранении от должностей и переводе в «уезды» священников казанских церквей, которые по делу митрополита Сильвестра обвинялись в непоминании Синода во время Литургии. Архиепископ Иларион объяснил это тем, что иначе городские церкви останутся «без службы и пения».

Еще в то время, когда во главе епархии номинально стоял митрополит Сильвестр, указом Синода от 23 августа 1731 года была создана Новокрещенская комиссия во главе с Алексием Раифским. Местом размещения комиссии стал Свияжский Успенский монастырь, архимандритом которого стал Алексий. Монастырь выводился из подчинения казанских архиереев «в Синодальную область». Владыка Иларион уже в июле 1732 года добился возвращения монастыря в свое ведение.

Насколько можно судить по документам, отношения между архиепископом и архимандритом Алексием не сложились, но владыка  Иларион не использовал в борьбе за свое влияние на миссионерские дела того обстоятельства, что Алексий Раифский был оставлен под подозрением по делу Сильвестра.

Главной его заслугой на на Казанской кафедре было преобразование Казанской духовной семинарии[4]. До сих пор открытые в разных епархиях славяно-латинские школы сильно различались по уровню и содержанию образования, форме организации. В основном состояние школы зависело от правящего архиерея. В большинстве школ, в том числе и в казанской, пытались организовать обучение на тех основах, на которых оно строилось в братских школах Украины и Белоруссии, но именно пытались. Теперь же императрица и Синод требовали, чтобы в семинариях полностью копировалась киевская система. Преподавателями же должны были стать воспитанники Киевской и Московской академий. В большинстве епархий этого достигли далеко не сразу.

Архиепископ Иларион, сам прошедший киевскую школу, хорошо представлял себе содержание необходимых преобразований. Кроме того, он был другом тогдашнего киевского митрополита Варлаама (Вонатовича) и сумел получить из Киева самых лучших ее питомцев: настоятеля Нежинского Назаретского монастыря архимандрита Германа (Барутовича), закончившего полный богословский курс Киевской академии в 1727 году, иеромонаха Епифания (Адамацкого). Миряне Стефан Гловацкий и Василий Григорович (Пуцек-Григорович) были отправлены в Казань прямо со студенческой скамьи. Так, Василий Григорович (будущий казанский митрополит Вениамин) прошел лишь «низший класс богословия».

Архимандрит Герман (Барутович), который приехал в Казань, скорее всего, вместе с епископом Иларионом, был назначен архимандритом Казанского Спасо-Преображенского монастыря и управляющим семинарской «конторой», то есть стал официальным руководителем учебного заведения. Создатель славяно-латинской школы Василий Яковлевич Свенцицкий был переведен в новокрещенскую школу в Свияжске, где прослужил до 1743 года, а потом был экономом архиерейского дома. Вероятно, он не пришелся ко двору в семинарии по квалификации, но, скорее всего, потому, что был мирянином и не принадлежал к духовному сословию, а в сложившейся киевской системе преподавателями были почти исключительно монахи, во всяком случае, люди несемейные. Все остальные киевляне прибыли в Казань в начале 1733 года.

Началась постройка обширного семинарского корпуса в самом центре города, на улице Воскресенской, рядом с Гостиным двором. Землю под семинарию передала архиерейскому дому за долги вдова знаменитого строителя Петропавловского собора Ивана Афанасьевича Михляева. К 1735 году был «вчерне» выстроен длинный одноэтажный каменный корпус (сейчас это первый этаж геологического корпуса Казанского университета). А пока семинария разместилась в Зилантовом монастыре. К концу пребывания архиепископа Илариона на Казанской кафедре в семинарии были классы до пиитики.

29 марта 1735 года архиепископ Иларион (Рогалевский) был переведен на Черниговскую кафедру.

В 1737 в Чернигове у владыки Илариона произошел конфликт с капитаном Кобылиным, который набирал рекрут и пытался забрать в солдаты монашествующих. Кобылин жаловался, что в церкви после торжественного молебна архиерей не допустил его ко кресту и сказал: «Черт тебе, к... сыну, дал указ, покажи указ!». Князь Иван Федорович Барятинский, генерал-губернатор Малороссии, произвел следствие и арестовал архиерея.

Императрица написала Барятинскому: «Нам зело неприятно и к великому нашему удивлению касается, что вы оного архиепископа без нашего указа под такой крепкий караул брать велели, не рассуждая, что из таких поступков всякие следствия произойти могут». Архиепископ Иларион был освобожден, но по его делу началось следствие. Врагом архиерея оказался не только капитан Кобылин, но и могущественный вельможа Барятинский. Дело могло закончиться для Илариона не лучше, чем для Сильвестра закончился конфликт с Волынским.

В своих показаниях владыка Иларион заявил, что действительно сказал Кобылину в церкви громко: «Ты недостоин креста, потому что церковь святую разоряешь, хочешь с церкви крест снять». Иларион признался, что сказал еще: «Ты не дворянин и не Кобылин, а кобыла; разве тебе такой указ черт дал, чтоб ты разорял монастыри, а не государыня; государыня таких указов не дает»[5]. 2 мая 1738 года по прошению владыка Иларион был уволен на покой в Киево-Печерскую Лавру. Дальнейшая его судьба в источниках описывается по-разному. Одна версия гласит, что следствие по его делу было прекращено и его вызвали в Санкт-Петербург для присутствия в Синоде и, возможно, нового назначения.

По другим данным, дело по обвинению владыки продолжалось, именно поэтому его и уволили на покой, а в Санкт-Петербург вызвали для допросов. Но так или иначе, скончался владыка Иларион на пути из Киева в Санкт-Петербург и был похоронен в Тверском Отроче монастыре в 1739 году.

 

1. «…Усмотря прибывшего из Санкт-Петербурга в Москву Александро-Невского монастыря иеромонаха Илариона Рогалевского, уведев многие его во флоте и других местах тщательно по деянию его показанные службы, согласно приговорили: за такие его службы приговорить его в Лубенский Мгарский монастырь, который в Киевской епархии обретается, во игумена».

 


2. Пожалованное блюдо владыка передал в кафедральный Благовещенский собор, сейчас оно находится в экспозиции Национального музея Республики Татарстан.

3. Архимандрит Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии… – Казань, 1868. – С. 89.

4. В соответствии с указом императрицы Анны Иоанновны, в 1732 году все славяно-латинские школы были переименованы в Духовные семинарии.

5. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. – М, 1958. – Кн. 4. – С. 1528-1529.

 

 

 

Гавриил (Русский, Русской Григорий) Архиепископ Казанский и Свияжский с 17 сентября 1735 года по 9 марта 1738года.

 


 

Время рождения, полное имя и социальное происхождение этого архиерея неизвестны. Как пишется во всех биографических очерках, он был родом из города Вязники под Владимиром, а по другим предположениям – из села Ярославы Донковского уезда Рязанской губернии, но источник этих сведений неизвестен. По тем же непроверенным сведениям, он был дьяконом в селе Одоевщине Донковского уезда. Постригся Григорий в Троицком монастыре, который находился в городе Болхове.

 


Первые по-настоящему достоверные сведения о нем относятся к 1710-м гг., когда иеромонах Гавриил был служащим Казанского архиерейского дома при митрополите Тихоне, в последние годы правления митрополита Тихона стал ризничим, а в 1722 году был назначен архимандритом Спасского Юнгинского монастыря (закрыт в 1764 году, находился на территории нынешней Ресублики Марий Эл), фактически оставаясь в архиерейском доме.

Новый митрополит Сильвестр в 1726 году назначил отца Гавриила архимандритом Свияжского Успенского монастыря. Именно донос отца Гавриила в ноябре 1731 года о том, что митрополит Сильвестр покровительствует сосланному митрополиту Игнатию (Смоле), привел к отстранению казанского митрополита и возвышению архимандрита  Гавриила.

Вообще, при своем коренном российском происхождении и «неучености», архиепископ Гавриил пришелся ко двору Феофану Прокоповичу и в первый год правления Анны Иоанновны, когда многие архиереи стали жертвами репрессий, сам стал архиереем. 24 ноября 1731 года в Москве, в Успенском соборе, он был рукоположен во епископа Суздальского – в это время двор Анны Иоанновны и Синод еще не вернулись в Санкт-Петербург и Москва пока оставалась столицей.

В Суздале он заслужил уважение прихожан усердными и «благолепными» богослужениями. Но Суздальская епархия, при своей древности и множестве святынь, была очень маленькой, незначительными были и доходы архиерея. Поэтому перевод 17 сентября 1735 года в Казань свидетельствовал о доверии к нему со стороны Феофана Прокоповича и Анны Иоанновны.

За неполных три года управления Казанской епархией архиепископ Гавриил не запомнился ничем, кроме фактического уничтожения духовной семинарии, созданной усилиями владык Сильвестра и Илариона.

Встречающиеся в литературе утверждения, что он отрицательно относился к киевской «латинской» учености и не желал видеть в епархии духовной школы, основаны не на логических построениях, вытекающих из биографии архиепископа  и его «неучености», а на утверждениии первого историка казанской иерархии архимандрита Платона (Любарского), слышавшего отзывы о нем от очевидцев: «…Сказывают о нем, что как к содержанию семинарии и ученых людей, так и к строению по введенному в нынешнее время размеру всяких в епархии своей зданий не имея склонности, почему и до него таким образом заведенное уничтожить велел, хотя бы то великой суммы стоило, вменяя в добродетель все прежде в России небывалое истреблять без остатку»[1].

Вдруг выяснилось, что на содержание семинарии не хватает средств. Архиепскоп Гавриил объяснял это тем, что Синод не выделяет денег. Но Синод не выделял денег и на другие семинарии, все они, в том числе и Казанская, содержались на средства архиерейского дома. Кроме того, у Казанской семинарии были собственные доходы от земель, выделенных митрополитом Сильвестром.

В результате было прекращено начатое при владыке Иларионе строительство нового здания, 150 из двухсот семинаристов были распущены по домам, одни «по неспособности», другие, наоборот, потому, что якобы завершили обучение. К 1738 году в семинарии было всего 35 учащихся. Учителям во все время управления епархией архиепископа Гавриила не платили жалованья. В результате самые квалифицированные преподаватели: архимандрит Герман (Барутович), Стефан Главацкий, Епифаний (Адамацкий) – покинули Казань. Из приезжих киевлян остался только Василий Пуцек-Григорович.

Все это привлекло внимание Синода и лично императрицы Анны Иоанновны. Но скандала власти решили не устраивать. В январе 1737 года в Казань прибыла комиссия под руководством недавнего руководителя Казанской семинарии, архимандрита Московского Спасо-Андроникова монастыря Германа (Барутовича). Она работала во время отсутствия архиерея, вызванного в Санкт-Петербург для заседаний в Синоде. Архимандрит Герман в своем отчете наглядно показал, что единственной причиной упадка семинарии является произвол архиерея, отобравшего у духовной школы основные источники доходов, сформировавшиеся еще при владыке Сильвестре.

В результате было принято решение поменять местами Великоустюжского архиерея Луку (Конашевича) и Гавриила. 9 апреля 1738 года он был назначен архиепископом Великоустюжским и Вологодским, что было явным понижением.

На Устюжской кафедре архиепископ Гавриил пробыл 10 лет и тоже проявил себя как плохой радетель о духовном образовании. Основанная епископом Лукой (Конашевичем) семинария влачила жалкое существование, а единственный ее учитель Баранович видел от владыки Гавриила «немилость», неоднократно «от него бранен был» и выражал опасение, как бы преосвященный его «когда не изувечил».

28 февраля 1748 года архиепископ Гавриил, по болезни, был уволен на покой в Московский Знаменский монастырь, а 12 марта 1751 года переведен в Покровский монастырь в городе Данкове, очевидно, пожелав закончить жизнь в родных местах. На собственные средства он заново выстроил из камня весь монастырь, в том числе два каменных храма. Вероятно, благодаря архиеписокопу Гавриилу это небольшой и малоизвестный прежде монастырь стал процветающим, пережил секуляризацию 1764 года и действовал до советского времени, когда был полностью снесен. Скончался архиепископ Гавриил 16 января 1753 года и был похоронен в кафедральном Архангельском соборе города Рязани.

 

1. Архимандрит Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии. – Казань, 1868. – С. 99.

 


 

 

 

Лука (Конашевич Лаврентий Кононович) Епископ Казанский и Свияжский с 9 марта 1738 года по 9 октября 1755 года.

 


 

Год рождения и происхождение епископа[1] Луки (Конашевича) неизвестны. Конашевич – распространенная на Украине форма отчества от имени Конон, вероятно, это отчество будущего архипастыря. В 1724 году он закончил полный курс Киевской академии (класс богословия) и был оставлен в ней преподавателем. В 1725 году постригся и вскоре был назначен стряпчим (представителем) Киевской епархии в Москве, где киевские архиереи, впрочем, как и казанские, имели подворье.

 


Его дальнейшей карьере способствовало то, что он оказался в нужное время в нужном месте. В 1727 году, после смерти Екатерины I, воцарения Петра II и свержения Меншикова, столица на недолгий срок была вновь перенесена в Москву и молодой иеромонах оказался при дворе. С 1728 года он преподавал в Московской славяно-греко-латинской академии. Между тем, в 1730 году императрицей стала Анна Иоанновна, а в 1731 году столица снова была перенесена в Санкт-Петербург. Вскоре туда отправился и отец Лука (Конашевич). В Москве отец Лука познакомился с Бурхардом-Христофором Минихом, который при Анне Иоанновне стал, фактически, главнокомандующим российской армией. В 1732 году Миних назначил отца Луку законоучителем только что открытого Сухопутного шляхетского (кадетского) корпуса. Это было первое в России светское среднее учебное заведение, а отец Лука, таким образом, стал первым в России преподавателем Закона Божия светским учащимся. 20 октября 1735 года, оставаясь преподавателем корпуса, находившегося в Санкт-Петербурге, он стал архимандритом Симонова монастыря в Московском Кремле.

28 сентября 1737 года архимандрит Лука был рукоположен во епископа Устюжского и Тотемского, но на Устюжской кафедре он пробыл недолго. Подтвердившиеся обвинения против Казанского епископа Гавриила (Русского) в разрушении семинарии привели к тому, что императрица Анна Иоанновна решила поменять архиепископа Гавриила и епископа Луку местами. 9 марта 1738 года он был переведен на Казанскую кафедру. Пробыв в Великом Устюге всего около восьми месяцев, он успел открыть там духовную школу.

Семнадцатилетнее пребывание Луки (Конашевича) на казанской кафедре оставило неоднозначные оценки. Чаще всего его вспоминают в связи с ревностной борьбой против ислама, усердной миссионерской деятельностью, зачастую имевшей формы прямого произвола. Он прославился массовым разрушением мечетей, попыткой выселить татар-мусульман из Татарской слободы Казани. У татар он заслужил прозвище «Аксак Каратун» (хромой в черной шубе), стал отрицательным персонажем фольклора.

С самых первых месяцев пребывания на кафедре епископ Лука активно занялся миссионерскими делами. Существовавшая с 1731 года в Свияжском Успенском монастыре Новокрещенская комиссия под руководством архимандрита Алексия Раифского была преобразована в Контору новокрещенских дел. Она по-прежнему подчинялась Синоду, но роль казанского архиерея в ее деятельности усилилась. Именно по инициативе казанского архипастыря в декабре 1738 года был отправлен в отставку архимандрит Алексий Раифский и вместо него назначен Димитрий (Сеченов). Теперь основным орудием миссионерской деятельности стали не мирные уговоры и льготы, а жесткое административное давление, часто лишь немногим отличавшееся от прямого принуждения.

11 сентября 1740 года, за месяц до смерти, императрица Анна Иоанновна подписала указ, в соответствии с которым теперь строилась миссионерская деятельность. Множество мелких и очень конкретных распоряжений, встречающихся в тексте указа, свидетельствуют о том, что его автором был епископ Лука. Устанавливались штаты конторы, включавшие архимандрита (Димитрия Сеченова), двоих протоиереев («протопопов»), комиссара, ведавшего переселением новокрещеных или некрещеных[2], пятерых переводчиков, канцеляриста, двоих копиистов, троих солдат.

Каждому пожелавшему креститься выдавалось «…по кресту медному..., да по одной рубахе с порты и по сермяжному кафтану с шапкой и рукавицы, обуви чирики с чулками; а кто познатнее, тем при крещении давать кресты серебряные, кафтан из сукон крашеных, какого цвета кто похочет…, а вместо чириков сапоги… женскому полу волосники и очельники, по рубахе холщевой». Полагались и денежные подарки. Почему-то дороже всего ценилось крещение юношей от 10 до 15 лет – они получали по рублю, более младшие и взрослые получали по 50 копеек. Каждая девушка или женщина старше 12 лет тоже получала по рублю, девочки моложе 12 лет – по 50 копеек. Каждой крестившейся семье выдавалась икона Спасителя или Богородицы.

Контора новокрещенских дел подчинялась Синоду, а не казанскому архипастырю, ее деятельность распространялась на Нижегородскую, Вятскую, Пензенскую епархии, но епископ Лука (Конашевич) играл в деятельности конторы большую роль. Он же был инициатором указа Правительствующего Сената от 19 ноября 1742 года «О недопущении в Казанской губернии строить мечети». Указ предусматривал «новопостроенные за запретительными указами мечети … сломать и впредь строить не допущать». Какие же «запретительные указы» имелись в виду? К тексту указа Сената, передаваемого гражданским властям, прилагался переписанный «слово в слово» указ царя Федора Иоанновича от 1593 года о сносе самовольно построенных мечетей в Татарской слободе города Казани. Таким образом, власти должны были позаботиться о ликвидации всех мечетей, построенных после «казанского взятия», то есть после 1552 года.

При этом ссылка на указ Федора Иоанновича была совершенно противозаконна по двум причинам. Во-первых, в его указе шла речь о запрещении строить мечети только в городе Казани, в религиозную жизнь сельских мусульман власти в XVI-XVII вв. совершенно не вмешивались. Во-вторых, как известно, в Соборном уложении 1649 года заявлялось, что его принятие Земским собором отменяет все ранее действовавшие законы. Действительно, в судебной практике второй половины XVII и XVIII вв. ссылались только на Соборное уложение и законы, принятые после 1649 года. Таким образом, указ царя Федора Иоанновича давно был отменен. Распоряжение Сената стало исполняться, уже через год только в Казанской провинции из 536 мечетей были уничтожены 418, а ведь в епархию входили Свияжская, Царевококшайская, Симбирская провинции. Запреты на строительство новых мечетей и сносы «незаконно» построенных продолжались вплоть до 1760 года.

Особую неприязнь деятельность епископа Луки вызывала у жителей татарской слободы города Казани. 3 мая 1749 года в Казани произошел мощный пожар, в котором сгорели и татарская слобода, и большинство других районов города, пострадали и многие православные храмы, и архиерейский дом в Кремле. Преосвященный Лука выдвинул инициативу: не разрешать слободским татарам восстанавливать свои сгоревшие дома, а выселить их «в уезды». Правда, эта его деятельность не получила одобрения в Сенате, который предписал всем строиться на прежних местах.

Но владыке Луке удалось добиться того, что строительство Казанской Новокрещенской школы началось именно на самом бойком месте погорелой Татарской слободы, на берегу озера Кабан. 8 июля 1749 года там была торжественно заложена церковь Захарии и Елизаветы и развернулись строительные работы. Ходатайства о полном выселении татар-мусульман из города Казани епископ Лука возобновлял еще два раза, но они не получили поддержки в столице. Но часть татар, недовольных соседством с церковью, колокольным звоном и Новокрещенской школой, сама подала прошения о выселении их на свободные земли около Казани. Это ходатайство было удовлетворено, место для Ново-Татарской слободы было выделено уже в 1750 году, для этого даже ликвидировали небольшую русскую деревню Поповку. Таким образом, в Казани образовалась еще одна татарская слобода, но надежды епископа Луки на то, что туда переселятся все татары, не оправдались.

Но епископ Лука занимался не только миссионерской деятельностью. Будучи человеком ученым, он большое внимание уделял духовной семинарии, дела в которой стали поправляться уже вскоре после его приезда в Казань. Вновь нашлись средства на содержание большого количества семинаристов и учителей. К моменту приезда нового архиерея в Казань в Зилантовом монастыре оставались всего 50 учащихся и двое преподавателей: будущий Тобольский митрополит Сильвестр (Гловацкий) и Василий Пуцек-Григорович, будущий Казанский митрополит Вениамин. Уже через год в классе фары было 56 учащихся, набранных, скорее всего, уже при епископе Луке, в инфиме – 20, в грамматике – 16, в синтаксисе – 22, в пиитике – 5. Классом пиитики руководил Василий Пуцек-Григорович, остальными – новые учителя, прибывшие из Киева: Иван Дьячковский, Филипп Соколовский (инфима), Адриан Симановский (грамматика), Сергей Светловский (синтаксис). В следующем 1740 году открылся класс философии, который возглавил Василий Пуцек-Григорович. До класса богословия дело дошло не скоро, он появился только в 1751 году.

В 1740 году в Казани был проездом академик Делиль, возвращавшийся из Западной Сибири, где наблюдал солнечное затмение. Вот как он описывал свои впечатления в письме к жене: «Вид града издали прекрасен, потому что в нем есть большие и высокие колокольни и другие каменные здания, но за исключением их место оказывается предрянным. Что мне более всего понравилось, так это мое знакомство с архиепископом Лукой, он весьма хорошо говорит по-латыни, был в Петербурге при кадетском корпусе и очень любит науки. В Казани он основал академию или гимназию и заботится о процветании ее, насколько это возможно. По приглашению его я отправился туда и был удивлен, видя во всех классах до богословия и риторики по 2-3 студента, которые приветствовали меня речами, произнесенными по памяти по-латыни и по-русски. Когда мне были надобности, то архиепископ посылал свою карету в 6 лошадей с двумя денщиками для разъездов по городу и окрестностям. Он приглашал меня осмотреть его церковь, когда сам отправлял в ней торжественное богослужение (4 октября)[4] в память первого архиепископа этого города. Из сановников, сопровождавших его до архиерейских палат, он одних нас оставил обедать, а для окончания этого дня повез вечером на свою дачу, чрезвычайно приятную, где нас встретили залпом из 9 пушек».

Казанский епископ несколько приукрасил ситуацию перед заезжим столичным, даже полузаграничным гостем. Жозеф Николя Делиль, француз и академик Санкт-Петербургской Академии наук, почти не говорил по-русски, но свободно владел латинским, как и епископ, так что дело вовсе не в «языковом барьере» – не владыка Лука открыл семинарию, и класса богословия в ней не было.

Уже в 1740 году были достроены три каменных одноэтажных корпуса на улице Воскресенской (ныне Кремлевской). В 1742 году они погорели, но вскоре были восстановлены, над ними был надстроен деревянный второй этаж. Епископ Лука, впервые в истории казанской духовной школы, добился довольно крупной (3000 рублей) субсидии Синода на восстановление зданий. На строительство семинарских корпусов были мобилизованы все силы епархии. В архивах Седмиезерного, Кизического, Раифского монастырей хранилось множество указов епископа 1738-1740 гг., требовавших от монастырских властей бревен, кирпича и работников. Такие же указы последовали и после пожара 1742 года, и после следующего, в 1753 году.

На углу Воскресенской и Петропавловского переулка (ныне ул. Джалиля) стоял так называемый «ученический» корпус, в котором находились спальни, кухня и столовая, фасадом на Воскресенскую – «лукинский» корпус с учебными аудиториями и библиотекой, на углу Воскресенской и нынешней улицы Чернышевского – «учительский» корпус с квартирами учителей.

Епископ Лука пожертвовал семинарии свою библиотеку, более полутора тысяч томов. Во время многочисленных пожаров XVIII века она не пострадала, так как выгорали только деревянные пристрои. Книгами владыки Луки учащиеся и преподаватели поль-зовались вплоть до пожара 1815 года, в котором почти все семинарские книги все же сгорели. Развитие духовной школы и библиотеки епископ считал основной своей заслугой. Еще в начале XX века в Казанской духовной семинарии и в Раифском монастыре находились его прижизненные портреты с надписями: «Лука Конашевич епископ, Казанский и Свияжский, основатель семинарии и библиотеки, любитель наук».

Через несколько лет Казанская семинария стала пополняться кадрами преподавателей собственной выучки. Первым в конце 1740-х гг. стал некий Мардарий. Но – «первый блин комом». Хороший студент, став иеромонахом, начал «пьянствовать и буйствовать» и вскоре был отправлен в монастырь. «Буйствовал» он и в Седмиезерном монастыре уже в преклонном возрасте, в 1780-е гг. Не повезло семинарии и со следующим преподавателем из своих воспитанников. Закончивший философский класс в 1750 году (богословия еще не было) Гедеон Криновский (его мирское имя неизвестно), сын пономаря Михаило-Архангельской церкви города Казани, был оставлен в семинарии учителем. Но менее чем через год он сбежал в Москву без разрешения архиерея, якобы для продолжения образования. Позже он стал блестящим профессором Московской академии, а еще позже – придворным проповедником императрицы Елизаветы Петровны, епископом Псковским, одним из лучших церковных ораторов XVIII века.

Но следующие питомцы семинарии, оставленные учителями в начале 1750-х гг. Иероним (Фармаковский) и Патрикий (Аристовский) прослужили здесь много лет. Правда, дальнейшая их судьба была разной. Иероним стал архиепископом Владимирским, а Патрикий в начале 1770-х гг. отказался принимать архиерейский сан. Как ни странно, в просвещенный век Екатерины это проявление смирения было расценено как акт неповиновения, и Патрикий был отстранен от преподавания и умер через много лет в Зилантовом монастыре.

Как совершенно правильно отметил архимандрит Платон (Любарский), епископ Лука (Конашевич) «щедростью и рачением» довел свои училища до такого состояния, что они «киевским и московским нимало не уступали». Точнее, семинария уступала только Киевской и Московской академиям и стояла наравне с Харьковским коллегиумом, Санкт-Петербургской, Троицкой (Лаврской), Новгородской и Псковской семинариями (по времени открытия высших классов).

Семинария развивалась не только качественно, но и количественно. К середине 1750-х гг. общее количество учащихся достигло 600 человек. Это было самое многолюдное из всех духовных учебных заведений России. При этом почти все ученики жили в самой семинарии, тогда как в большинстве других ужасные частные квартиры были и самым тяжелым воспоминанием учащихся, и серьезным препятствием к укреплению дисциплины.

Таким образом, в развитии духовного образования в Казанской епархии деятельность епископа Луки (Конашевича) была весьма плодотворной. Но в религиозном просвещении новокрещеных и подготовке кадров духовенства из народов Поволжья он проявил то же сочетание экстремизма и слабого понимания реальных проблем, как и в своей миссионерской деятельности.

Уже Указ от 17 сентября 1740 года для подготовки духовенства, знающего местные языки,  предписывал открыть четыре новокрещенских школы в Казани, Елабуге, Цивильске, Царевококшайске. Это распоряжение исполнялось крайне медленно. Понадобился еще один указ, императрицы Елизаветы Петровны, которым выделялись необходимые средства. Школы в Казани, Царевококшайске и Елабуге были открыты в 1750 году, а вместо Цивильской школы была сохранена школа в Свияжском Успенском монастыре, открытая еще при владыке Иларионе (Рогалевском). Елабужская школа просуществовала год, потом ее здания сгорели и больше не восстанавливались. В 1754 году по инициативе епископа Луки (Конашевича) оставшиеся три школы были объединены в одну, учащиеся переведены в Казань, в построенный к этому времени комплекс зданий в татарской слободе.

Однако организация учебного процесса в новокрещенских школах была весьма примитивной, и они не выполняли отведенной им роли.

Набор детей из чувашей, крещеных татар, марийцев, удмуртов осуществлялся принудительно, чаще всего учащиеся зачитывались в счет рекрутских наборов, зачисленные в школу исключались из «подушного оклада», то есть фактически причислялись к духовному сословию. Вероятно, это было неизбежным злом. Эффективность обучения была крайне низкой из-за отсутствия специальной педагогической системы. Очень низок был уровень преподавателей – это были дьячки и пономари, закончившие лишь низшие классы семинарии, или солдаты и унтер-офицеры, не имевшие никакого образования, а лишь знавшие грамоту. В новокрещенских школах не применялись родные языки, «педагоги» их просто не знали. При этом не было предусмотрено и специальное изучение русского языка, которого не знали набранные в школу дети. Учеников обучали чтению, причем овладение грамотой растягивалось на два-три года, а почти половину учащихся объявляли «неспособными». На самом деле «неспособными» были, конечно, не ученики, а «педагоги». Дальнейшее обучение сводилось к механическому зазубриванию текс-тов, необходимых для церковных служб на славянском языке, церковному пению.

В результате примерно четверть учащихся умирала, четверть разбегалась, четверть «по неспособности» возвращалась «в первобытное состояние». Немногие прошедшие курс обучения через 6-7 лет выходили в дьячки и пономари. Многие из них к этому времени основательно забывали родные языки и служили в русских приходах, никто из выпускников так и не стал священником.

Конфронтационная по отношению к мусульманам позиция казанского архиерея не соответствовала традициям Казанского края, где уже полтора столетия не было столкновений и конфликтов на межнациональной и межконфессиональной основе. Она не находила поддержки и у светских властей. Первого июля 1755 года вспыхнуло очередное мощное башкирское восстание, известное как восстание Батырши. Кроме захватов башкирских земель под заводы оно было спровоцировано и антимусульманской деятельностью епископа Луки – Оренбургская губерния тогда входила в состав Казанской епархии. Действиям восставших башкир сочувствовали и казанские татары. В этих условиях по инициативе светской власти Елизавета Петровна указом от 9 октября 1755 года перевела епископа Луку на Белгородскую кафедру.

Этот перевод, однако, вряд ли можно рассматривать как понижение. Белгородская епархия тогда была очень велика, она включала в себя и Орел, и Харьков, в ней насчитывалось до тысячи восьмисот церквей, вдвое больше, чем в Казанской. Главное учебное заведение епархии Харьковский коллегиум, по своему уровню не уступало Казанской духовной семинарии. Владыка Лука на Белгородской кафедре стал преемником епископа Иоасафа (Горленко), скончавшегося 10 декабря 1754 года, ныне одного из самых почитаемых русских святых – святителя Иоасафа Белгородского. Народное почитание святителя началось еще при его жизни, не прекратилось и после его кончины. До назначения нового архиерея был построен и склеп в юго-западной части собора, где упокоился Иоасаф.

Согласно Житию святителя Иоасафа Белгородского, «спустя 2 года по погребении… некоторые из духовных чинов кафедрального Троицкого собора, зная святую жизнь архипастыря, тайно пошли в его усыпальницу и открыли гроб. При этом не только тело святителя было нетленным во всех своих составах, но и к самым одеждам его, покрову и самому гробу не коснулось даже малейшее тление, хотя и чувствовалась достаточная сырость в воздухе при открытии склепа. Слух об этом вскоре распространился повсюду и стал привлекать ко гробу святителя многих недужных, которые по совершении панихид о преставившемся святителе допускаемы были к нетленным мощам его и по вере своей получали исцеления».

Неизвестно, делали ли это вскрытие гроба «чины» втайне от прихожан или также втайне и от епархиального архиерея. Но, скорее всего, епископ был в курсе, и сам был почитателем святителя Иоасафа, официально канонизированного в 1911 году. Во всяком случае, скончавшийся 1 января 1758 года епископ Лука (Конашевич) был похоронен в этом же склепе.

За два с небольшим года управления Белгородской епархией он успел позаботиться о духовной школе, заставив духовенство исправно вносить в пользу Харьковского кол-легиума тридцатую долю хлеба, согласно прежде заведенному порядку. В Коллегиуме было введено коллективное ру-ководство в Составе «собора» из ректора, префекта, учителей старших классов. До этого коллегиумом единолично ру-ководил архимандрит Покровс-кого монастыря.

В склепе в юго-западной части собора больше никого не хоронили. Гробы святителя Иоасафа и епископа Луки стояли рядом, к гробу святителя Иосафа приходили паломники, тень почитания падала и на епископа Луку. Через 12 лет Синод, узнав о том, что народ «интересуется телами» епископов Иоасафа и Луки, предписал закрыть на замок и запечатать дверь в склеп. Когда это распоряжение перестали выполнять, неизвестно, но в конце XIX века дверь в склеп была открыта и верующие допускались к гробам[5].

 Мощи святителя Иоасафа Белгородского в 1911 году были обретены нетленными и поставлены в соборе. Второй раз гроб вскрывали уже при советской власти, в 1920 году (об этом см. в статье о архиепископе Никоне (Пурлевском)), нетленное тело было изъято и помещено в анатомическом музее в Москве. Но нет худа без добра, благодаря этому мощи святителя Иоасафа уцелели. Останки же епископа Луки (Конашевича), оставшиеся в Троицком соборе, были уничтожены при сносе собора.

 

1. Епископ Лука (Конашевич), возглавлявший Казанскую епархию 17 лет, так и не был возведен в сан архиепископа не за провинности и не из-за низкой оценки его деятельности. При Елизавете Петровне проводилась своеобразная унификация духовных званий, сан архиепископа и митрополита присваивался крайне редко, считалось, что все архиереи должны называться епископами.

 


2. Указ предполагал раздельное проживание крещеных и тех, кто отказался принять крещение. В зависимости от того, кого в деревне было больше, полагалось переселять на незаселенные государственные земли крещеных или некрещеных.

3. Портрет хранился в Белгородском архиерейском доме. Гравюра с него опубликована в книге А. С.Лебедева «Белогородские архиереи и среда их архипастырской деятельности (по архивным документам»  (Харьков, 1902).  – С. 115.

4. Имеется в виду Собор Казанских святых, который празднуется 4 октября.

5. Лебедев А.С. Белогородские архиереи и среда их архипастырской деятельности (по архивным документам). – Харьков, 1902. – С. 115-116.

 

 

 

Гавриил (Кременецкий Григорий Федорович) Епископ Казанский и Свияжский с 8 октября 1755 года по 25 июля 1762 года.

 


 

Григорий Федорович Кременецкий родился в 1708 году в местечке Носовка Киевской губернии в семье горожанина, местечкового войта (старосты). Он учился в Киевской академии, где прошел все классы, вплоть до философии, а богословие изучал в 1733-1736 гг. в Московской академии.

 


В 1736 году он был направлен в столицу, где стал преподавателем Александро-Невской духовной семинарии. В 1739 году он принял постриг и вскоре стал префектом семинарии. В 1743 году он принимал в семинарии императрицу Елизавету Петровну и наследника престола Петра Федоровича, его приветственная речь была опубликована[1]. На этом посту он служил 9 лет. 5 апреля 1748 года был возведен в сан архимандрита Московского Ново-Спасского монастыря и назначен членом Синода. Фактически же архимандрит Гавриил весь следующий год оставался в Санкт-Петербурге, работал в Синоде и руководил семинарией. 17 сентября 1749 года рукоположен во епископа Коломенского и Каширского. Указом императрицы Елизаветы Петровны от 8 октября 1755 года епископ Гавриил был переведен в Казань, на место отправленного в Белгород епископа Луки (Конашевича).

Как сообщает анонимный автор «Краткого описания обстоятельств Казанския семинарии», при епископе Гаврииле «…поелику прибавлять к нововыстроенной уже семинарии нечего было, то в его время ничего в оной не сделано, кроме что заведенный предместником его в учении порядок наблюдаем был без всякой отмены».

В 1758 году владыка Гавриил активно участвовал в создании Казанской гимназии, третьей в стране (до этого действовали гимназия при Академии наук в Санкт-Петербурге и гимназия при Московском университете). Преподавателем Закона Божия в гимназию по инициативе епископа Гавриила был направлен лучший выпускник семинарии Гавриил Котельницкий, рукоположенный в священники, а преподавателями латинского языка – выпускники семинарии Яков Смелянский и Петр Тихомиров.

26 июля 1762 года епископ Гавриил был назначен архиепископом Санкт-Петербургским, его поменяли местами с однокашником по Киевской академии архиепископом Вениамином (Пуцек-Григоровичем). В этом обмене явно видна воля императрицы Екатерины II: оба архиерея находились в Москве, на коронации императрицы, и уже не вернулись на свои кафедры – владыка Вениамин прямо из Москвы выехал в Казань, а владыка Гавриил – в Санкт-Петербург. При этом для обоих эта перестановка означала повышение. Архепископа Вениамина перевели с должности хотя и придворной, но не считавшейся особо важной, на одну из самых уважаемых и богатых епархий. Владыку Гавриила, которого Екатерина, очевидно, давно знала, не просто переводили на столичную кафедру. Он должен был сыграть важную роль в намечавшейся церковной реформе. Он сразу же был назначен членом «комиссии о церковных имениях». Следующие 9 лет он провел в столице и был одним из главных деятелей при составлении «штатов» и других документов по секуляризации церковных имений.

Он принял участие и в весьма сомнительных деяниях. Его подпись стоит под докладом о необходимости осуждения митрополита Ростовского Арсения (Мацеевича) за его первое письмо к Екатерине от 6 марта 1763 года. Он же был одним из членов суда над Арсением в апреле 1763 года, который решил снять с него сан и отослать в дальний монастырь. Епископ Гавриил участвовал в церемонии расстрижения владыки Арсения и лично принял у него посох.

В 1765 году епископ Гавриил представил Синоду и императрице трактат о браках, который положил начало Российскому законодательству по этому вопросу: раньше церковные суды основывались только на Кормчей.

Труды его в Синоде были высоко оценены императрицей Екатериной. 22 сентября 1770 года он был назначен митрополитом Киевским и Галицким, то есть занял вторую в те времена, как по престижности, так и по штатному жалованью, архиерейскую должность после Московского митрополита – именно митрополит Гавриил в комиссии о церковных имениях рассчитывал размеры жалованья архиереям в зависимости от «класса» кафедры. Дела в Синоде задержали его надолго, и в Киев он прибыл только 25 февраля 1772 года.

Одиннадцатилетнее пребывание митрополита Гавриила на Киевской кафедре запомнилось его активной деятельностью по приведению системы церковного управления на Украине к общероссийским стандартам, а также заботой о Киевской духовной академии, на благоустройство которой он потратил 54 тысячи рублей собственных денег. Митрополит Гавриил скончался 9 августа 1783 года и был похоронен в Софийском соборе.

 

1. Уставления философская в высочайшем присутствии ея священнейшаго величества всепресветлейшия и самодержавнейшия великия государыни Елисавет Петровны императрицы всея России с любезнейшим своим племянником и наследником его императорским высочеством великим князем Петром Феодоровичем в Александро-Невской семинарии к словопретельному истязанию предложенная августа 3 дня 1743 года. – СПб., 1743 (тексты параллельно на латинском и русском языках).

 


 

 

 

 

 

Вениамин (Пуцек-Григорович Василий Григорьевич) Архиепископ Казанский и Свияжский с 26 июля 1672 года, митрополит Казанский и Свияжский с 26 января 1775 года по 17 марта 1782 года.

 


 

Василий Григорьевич Пуцек-Григорович родился в местечке Лохвицы под Полтавой. Фамилия «Пуцек-Григорович» называется в большинстве справочных публикаций и трудов по истории Церкви, иногда Вениамину приписывают фамилию просто «Григорович», под этой фамилией он упоминается в документах Казанской духовной семинарии до монашества. На самом деле, «Григорович» – это не фамилия, а отчество. Его отцом был представитель верхов левобережного казачества «значковый товарищ», то есть заместитель командира полка Григорий, его фамилия или прозвище неизвестны, а мать была из польской православной шляхетской семьи Пуцеков. В справочных статьях о Вениамине указывается, что он родился около 1700 года, но вряд ли он в 32 года был учащимся, скорее всего, будущий архипастырь появился на свет между 1705 и 1710 годами.

 


Василий учился в Киевской духовной академии, прошел «низший класс богословия», вероятно, он прошел бы и высший класс, но в 1732 году, по просьбе архиепископа Казанского и Свияжского Илариона (Рогалевского), вместе со своим однокашником Стефаном Гловацким (впоследствии митрополит Тобольский Сильвестр) был направлен киевским митрополитом Рафаилом в Казань для работы в духовной семинарии.

В отличие от всех своих товарищей он остался в Казани на долгие годы. Начал он с преподавания в классе инфимы, был единственным квалифицированным преподавателем, не покинувшим семинарию в тяжелые для нее годы управления епархией архиепископа Гавриила (Русского), а при епископе Луке (Конашевиче) ему стали поручать высшие классы. В 1740 году Василий был пострижен в монахи с именем Вениамин и вскоре рукоположен во иеромонаха. В это время он вел высший на тот момент класс пиитики, в следующем году – класс риторики. К 1744 году в семинарии, в первую очередь благодаря отцу Вениамину, появился и высший класс богословия. В соответствии с традициями духовных школ классом богословия должен был руководить ректор, и по ходатайству епископа Луки (Конашевича) Вениамин назначается ректором. 6 декабря 1744 года, оставаясь ректором, он был возведен в звание архимандрита Казанского Спасо-Преображенского монастыря.

Первая половина 1740-х гг. была временем активизации миссионерской деятельности. Отец Вениамин принимал участие в деятельности Конторы Новокрещенских дел, ездил по епархии, изучал татарский и чувашский языки (в беседах с учащимися духовной семинарии, представителями этих народов).

В 1746 году архимандрит Вениамин был вызван на череду служения в Санкт-Петербург, а в 1748 году был рукоположен в епископа Нижегородского и Балахнинского. В 1758 году он стал действительным членом Синода и был переведен на Тверскую кафедру, в том же году – на Псковскую. Фактически, этими кафедрами архиепископ Вениамин не управлял, проводя все время в столице и занимаясь синодальными делами. В 1761 году он стал архиепископом Санкт-Петербургским и настоятелем Александро-Невской лавры, во второй половине XVIII века столичная кафедра еще не считалась самой главной. Именно архиепископ Вениамин отпевал свергнутого и убитого императора Петра III, который был похоронен в Лавре.

В июле 1762 года столичный епископ присутствовал на коронации Екатерины II в Москве и там же указом от 26 июля был назначен архиепископом Казанским и Свияжским. В Казань владыка Вениамин прибыл 20 октября 1762 года.

Во время управления Казанской епархией Вениамином была проведена секуляризация церковных земель. В 1763 году поручики Ростовского пехотного полка Мамылев и Тильман произвели подробную опись всех владений архиерейского дома. С первого января 1764 года бывшие архиерейские и монастырские крестья-не вместо оброков и работ на архиерейский дом стали платить государству подушную подать по одному рублю пятьдесят копеек с души (раньше платили по 80 копеек). Конфискация монастырских земель и введение «штатов» привели к закрытию многих монастырей.

Были закрыты следующие монастыри. Мужские: Троицкий в Казанском Кремле, Троицкий в Свияжске, Макарьевская пустынь под Свияжском, Троицкий в Елабуге, Сретенский в Чебоксарах, Вознесенский в Цивильске, Казанско-Богородицкий в Ядрине, Жадовская пустынь под Симбирском, Спасо-Юнгинский в нынешнем Горномарийском районе Республики Марий Эл, Покровский в Кукарской слободе, Соловецкая пустынь под Симбирском, Троицкий в Сызранском уезде.

Женские: Успенский в Казани (крупнейший в епархии), Никольский (при Николо-Ляпуновской церкви) в Казани, Никольский в Чебоксарах, Благовещенский в Чебоксарах, Михаило-Архангельский в Ядрине, Троицкий в Царевококшайске, Успенский в Кукарской слободе.

Архиепископу Вениамину удалось отстоять Иоанно-Предтеченский монастырь в Казани, который хотя и остался «за штатом», но продолжал действовать. Конфискация земель архиерейского дома привела к существенному ограничению власти архиерея, теперь сам он получал «штатные суммы» на свое содержание, в его распоряжении практически не было никаких средств.

В особенно тяжелом положении оказалась духовная семинария. До этого все духовные школы содержались в основном на средства, выделяемые архиереями на доходы от архиерейских домов и установленные теми же архиереями сборы с монастырей и приходского духовенства. Синод выделял деньги очень редко, чаще всего, на постройку и ремонт зданий. Казанская семинария, кроме того, имела что-то вроде собственных вотчин – земли двух упраздненных при митрополите Сильвестре монастырей.

Теперь у семинарии не было собственных доходов, и архиерей тоже не мог ей ничем помочь. Поборы с белого духовенства категорически запрещались. Предполагалось, что семинарии тоже будут существовать на выделяемые государством через Синод средства. Особенно тяжелыми были 1763 и 1764 годы, когда средства от архиерейского дома уже не поступали, а Синод средств не выделял. В 1765 году, наконец, «штаты» семинариям были назначены в размерах от 300 до 2000 рублей, в зависимости от числа учащихся. Для Казанской семинарии штаты были установлены в размере 1635 рублей и 87 с половиной копеек. Это была мизерная сумма, примерно в четыре раза меньше прежних расходов.

В результате количество учащихся в семинарии во второй половине 60-х гг. резко сократилось. Если в последние годы управления епископа  Луки (Конашевича) семинаристов было около шестисот, то академик Иоганнес Фальк, путешествовавший по России в 1770 году, застал здесь только 50 казеннокоштных и 120 своекоштных учеников.

К сожалению, неизвестны подробности того, как семинария переживала этот кризис. Но из других епархий в Синод и Коллегию экономии (учреждение, ведавшее конфискованными церковными землями) поступало множество жалоб. Так, смоленский епископ Парфений (Сопковский) писал, что «теперь учителя с великою нуждою пребывают, семинаристы почти Христовым именем питаются». В Казанской семинарии случилась еще одна беда – в 1765 году сгорели все деревянные помещения семинарии, то есть вторые этажи всех трех корпусов и пристрои.

Но владыка Вениамин, который сам проработал в Казанской семинарии 14 лет, считал сохранение и развитие духовной школы важнейшей задачей. Более года он добивался от Синода средств на строительство, и весной 1767 года семинарские здания были восстановлены.

Тем не менее, положение и семинарии, и архиерея оставалось тяжелым. В распоряжении архиепископа не было средств на ремонт и содержание архиерейского дома в Кремле, и владыка Вениамин со второй половины 1760-х гг. жил в основном в загородном архиерейском доме на озере Кабан.

Весной и летом 1767 года Екатерина II отправилась в путешествие по Волге. Сев в Твери на галеру, которая тоже называлась «Тверь», она двигалась вниз по реке, посещая расположенные на ней города. В Казань Екатерина прибыла 26 мая и остановилась в доме Дряблова во дворе Петропавловского собора. 27 мая она посетила кафедральный Благовещенский собор.

Архиепископ Вениамин произнес речь, выдержанную в духе семинарской риторики: «Благовествуй убо повсюду во граде Казани… прииде к тебе Помазанница Божия, едина во всех вселенные монарсех превечному помазаннику Христу подобящаяся, яко едина елеем радости паче прочих причастников своих, всех царей земных, Богом помазанная».

30 мая императрица посетила духовную семинарию. Описание торжественной встречи, устроенной архиепископом Вениамином, было опубликовано уже в том же году[1].

Уже на улице, при входе в здание, «ученики, одетые в белое платье и держащие в руках лавровые ветви, пели кант, в котором заявляли, с каким нетерпением ожидали «россов верных мать все музы и Парнас». Императрица проследовала внутрь, где ее встретили архиепископ Вениамин и ректор архимандрит Константин (Борковский).

Учитель Стефанович прочитал стихотворение собственного сочинения:

«Парнас чтоб под ее покровом

Дни проживал, как в веке новом,

Любуясь счастием своим,

Завидным веселяся штатом»

На самом деле штаты были совсем не «завидными».

Ректор архимандрит Константин (Борковский) произнес приветственную речь: «Музы, видя великую россов богиню, осеняющую блеском своих прекрасных Парнасских гор места, зря (видя) вшедшую в храм Минервы премудрую Палладу, в священном восхищении стократно ублажают свою судьбину».

Описание встречи очень точно отражает атмосферу «секулярного» екатерининского времени. Никому не пришло в голову, что кощунственно называть духовное учебное заведение Парнасом. Эту гиперболу повторяли и семинаристы, и Стефанович, и ректор, последний же назвал свою школу храмом языческой богини Минервы, а саму Екатерину – богиней Палладой.

Но торжественная встреча не помогла семинарии. Штаты остались на том же уровне вплоть до 1789 года.

Заботился владыка Вениамин и о Казанской Новокрещенской школе, открытой при епископе Луке (Конашевиче). В 1764 году Контора новокрещенских дел была упразднена, Синод прекратил выделять средства на содержание Новокрещенской школы. Но владыка Вениамин добился возобновления финансирования. Теперь школа находилась под управлением архиерея, ученики в нее набирались добровольно, лучшие продолжали образование в духовной семинарии.

В 1771 году по многим городам России прокатилась эпидемия чумы, особенно сильной она была в Москве, где погибли десятки тысяч людей, а в результате «чумного бунта» был убит митрополит Амвросий (Зертис-Каменский). В Казани тоже началась чума, и владыка Вениамин распорядился принести в Казань Седмиезерную Смоленскую икону Божией Матери «ранее урочного времени» (то есть раньше традиционного крестного хода с иконой 26 июня). Он сам служил перед ней молебны, и эпидемия в Казани вскоре прекратилась.

Тяжкие испытания ждали Казань и архиепископа Вениамина в 1774 году. После начала осенью 1773 года Пугачевского восстания казанский архиепископ рассылал окружные послания, в которых доказывал самозванчество нового «Петра III». В этих посланиях он выступал не только как архиерей, но и как очевидец, отпевавший и хоронивший настоящего бывшего императора:

«Я свидетеля Бога на душу мою неложно призываю, что Петр III, бывший император Российский, 1762 года месяца июля в первых числах по власти Всемогущего Бога скончался. Тело его того же июля в шестом числе на утренней заре привезено в Александро-Невский монастырь и поставлено было в зале тех деревянных покоев, в которых, будучи я в то время Санкт-Петербургским архиепископом, жительство имел, где и стояло оно несколько дней, когда по обычаю древнему приходили премногие тысячи знатного, среднего и простого народа для отдания ему христианского долга. А потом, в присутствии всего Святейшего Синода, многого духовенства, в прибытии Правительствующего Сената … перенесено с подобающею церемониею в церковь … где по совершении божественной Литургии и по отпетии погребения мною самим с прочими преосвященными архиереями… погребено в церкви Святого Александра Невского и запечатлено земною печатью мною же самим»[2].

Но послания не помогли. 11 июля 1774 года армия Пугачева, насчитывавшая более 25 тысяч человек, подошла к Казани. На следующий день город был взят штурмом, губернское и городское начальство, дворяне и купцы укрылись в Кремле. Архиепископ Вениамин весь день служил в Благовещенском соборе, службы шли и в храмах Спасо-Преображенского монастыря. Пугачевцы обстреливали Кремль с трех сторон, но взять не смогли. На следующий день, опасаясь преследовавшего их отряда Михельсона, Пугачев оставил Казань. Город был подожжен в 12 местах и сгорел почти полностью. В очередной раз сгорела и семинария. Архимандрит Платон (Любарский), ректор Казанской духовной семинарии, в письме к А.И. Бантыш-Каменскому дал обстоятельное и яркое описание «пугачевщины» в Казани, этот текст часто цитировался в исторических трудах.

Вскоре архиепископ Вениамин был ложно обвинен в сотрудничестве с Пугачевым. Захваченные в плен бывшие участники пугачевщины дворянин Илья Аристов, казанский дьячок Ионин и казанский купец Огородников в показаниях следственной комиссии оговорили владыку Вениамина, обвинив его в том, что он тайно передал Пугачеву 3000 рублей с просьбой не трогать Воскресенский монастырь – загородную резиденцию казанских архиереев. 15 октября 1774 года владыка Вениамин был арестован.

Показательно, что сама Екатерина поверила в его виновность. Владыка Вениамин не нравился ей еще во время пребывания в Санкт-Петербурге, именно поэтому она отправила его в Казань, убрав из постоянных членов Синода. Позже Екатерина подозревала владыку Вениамина, вероятно, справедливо, в сочувствии митрополиту Арсению (Мацеевичу). Не произвел он на нее благоприятного впечатления во время визита в Казань. Но следствие выявило невиновность архиерея.

Надо отдать должное Екатерине, она постаралась возместить «моральный и материальный ущерб». Она не только приказала освободить владыку Вениамина, но направила ему личное письмо:

«По приезде моем в Москву первым попечением моим было рассмотреть дела бездельника Аристова. И узнала я, к крайнему удовольствию моему, что невинность Вашего Преосвященства совершенно открыта. Покройте почтенную главу Вашу сим отличным знаком чести. Да будет оный для всякого всегдашним напоминанием торжествующей добродетели Вашей. Позабудьте прискорбие и печаль, что вас уязвляли. Припишите это судьбе Божией, благоволившей Вас прославить, по несчастным и смутным обстоятельствам тамошнего края, приносите молитвы Господу Богу. А я с прежним доброжелательством есть Екатерина».

Прибывший в Казань гвардейский офицер привез не только это письмо и распоряжение об освобождении владыки Вениамина, но и указ о возведении его в сан митрополита. Но под «отличным знаком чести», которым митрополит Вениамин должен был покрыть свою главу, императрица имела в виду не белый клобук, а лично пожалованный Вениамину крест из большого количества бриллиантов, извлеченных из собственных украшений Екатерины. В начале ХХ века эта панагия все еще хранилась в Благовещенском соборе, архиепископ Никанор (Каменский) насчитал в ней 209 бриллиантов[3].

В биографических статьях о владыке Вениамине датой его освобождения называется 5 января 1775 года, на самом деле это произошло значительно позже, так как письмо Екатерины датировано 26 января.

 В знак извинения императрица выделила казанскому митрополиту крупную сумму на новое строительство в загородном архиерейском доме, ставшем с этого времени постоянным местом жительства владыки Вениамина. Значительная часть этих средств пошла на восстановление вновь горевших при Пугачеве зданий семинарии.

 В последние годы управления епархией владыка занимался миссионерской деятельностью, при нем были произведены первые попытки переводов Священного Писания и духовной литературы на языки народов Поволжья (татарский, марийский, чувашский, удмуртский). Их выполняли учащиеся Казанской духовной семинарии из инородцев и священники, знавшие эти языки. К сожалению, эти попытки остались в рукописях, сгоревших в многочисленных казанских пожарах XIX века.

В последние годы правления архиерей часто болел, и в октябре 1780 года, хотя он и присутствовал на торжествах по поводу открытия Казанского наместничества, но литургию и молебны служил Нижегородский епископ Антоний (Зыбелин). На открытие Симбирского наместничества, территория которого входила в Казанскую епархию, владыка Вениамин не ездил.

17 марта 1782 года он по прошению ушел на покой и по собственному желанию поселился в Седмиезерной пустыни под Казанью. Свою обширную библиотеку он сразу после отставки передал Казанской духовной семинарии.

В июне 1785 года владыка Вениамин скончался. Все свои сбережения и значительную пенсию (4140 рублей) он потратил на обустройство Седмиезерной пус-тыни (покрыл золотом иконостас в теплой церкви), а также на раздачу хлеба крестьянам. Поэтому к моменту кончины митрополита у него не было ни копейки, и похороны совершались за счет монастыря[4]. Согласно воле владыки, он был похоронен не в кафедральном соборе, а в Вознесенском соборе Седмиезерной пустыни (« с правой стороны впереди свечного ящика»), отпевал его архиепископ Казанский и Свияжский Амвросий (Подо-бедов).

В 1899 году в связи с ремонтом собора настоятель Седмиозерной пустыни архиепископ Казанский и Свияжский Арсений (Брянцев) распорядился извлечь гроб, проверить останки и перезахоронить его в стене. Дальнейшие события архимандрит Гурий (Степанов) изложил со слов наместника пустыни преподобного Гавриила (Зырянова), который вместе с двумя монахами вскрыл пол: «… прежде всего мы обоняли бесподобное благоухание от останков святителя, и нас охватил благоговейный страх и трепет… Очистив часть гробницы с восточной стороны, мы увидели бархат, которым был обит гроб… Еще сильнее ощущалось чарующее благоухание»[5]. Преподобный Гавриил приостановил дальнейшие действия и сообщил обо всем архиепископу. После прибытия владыки Арсения в Седмиезерную пустынь 21 февраля 1899 года вскрытие гроба продолжилось. Как вспоминал преподобный Гавриил, доски совершенно истлели и тело владыки Вениамина находилось прямо под синим бархатом. Когда его сняли, «…взорам представился усопший Святитель, почивающий в митре малинового цвета и темно-лиловом облачении». Митра при прикосновении к ней рассыпалась, а «…почивший Святитель лежал нетленным. Его лик был цвета белого воска. Спереди голова имела большую лысину, но сзади спускались довольно густые прямые волосы каштанового цвета. Длинная, такого же цвета с сильной проседью клинообразная борода окаймляла лик усопшего; нос правильный, уста сжаты, глаза покрыты веками, как у спящего… Лик усопшего сиял красотой и совсем не представлялся таким морщинистым и старческим, каким он изображен на портрете»[6].

Тело было уложено в новый гроб и перезахоронено в заранее заготовленной нише в правой стене Вознесенского собора напротив задней колонны. Преподобный Гавриил (Зырянов) свидетельствовал, что крестьянин Яков Казыль, принимавший участие в приготовлении ниши и перезахоронении, получил исцеление от тяжелых болей в спине, а сам Гавриил – от зубной боли. Дело о канонизации владыки Вениамина, заведенное архиепископом Арсением, затерялось в инстанциях синодальной бюрократии.

К сожалению, сейчас от Вознесенского собора остались только руины, и установить точно, сохранилось ли захоронение владыки Вениамина, пока не представляется возможным.

В письмах, мемуарах и воспоминаниях почти нет личных впечатлений о владыке Вениамине, но архимандрит Платон (Любарский), который при нем был ректором Казанской духовной семинарии и архимандритом Спасо-Преображенского монастыря, отзывался о нем так: «Нравом чистосерден, незлобив, правдолюбив, строг с леностью, благочестив, к трудам знания своего весьма охотен, щедр, любитель наук, старателен в защищении своих подчиненных и прочих бедных людей, обходителен, гостеприимен, во всем подлости и недостатку не терпящий».

 

1. Эту брошюру обнаружил преподаватель Казанской духовной семинарии и профессор церковной истории Казанского университета К.В.Харлампович и опубликовал ее изложение в своей книге «Материалы для истории Казанской духовной семинарии в XVIII веке». – Казань, 1907.

 


2. Воззвание Вениамина архиепископа Казанского к своей пастве с разоблачением Пугачева // Архимандрит Платон (Любарский). Сборник древностей Казанской епархии... – Казань, 1868. – С. 153-160.

3. Архиепископ Никанор (Каменский). Казанский сборник статей. – Казань, 1909. – С. 435.

4. То, что владыка Вениамин раздавал хлеб крестьянам и не оставил после себя денег – не благочестивая легенда: эти сведения биограф владыки епископ Гурий (Степанов) выявил по делам из архива Седмиозерной пустыни.

5. Епископ Гурий(Степанов). Преосвященный Вениамин(Пуцек-Григорович), митрополит Казанский и Свияжский. – Казань, 1906. – С. 41-42.

6. Епископ Гурий(Степанов). Преосвященный Вениамин(Пуцек-Григорович), митрополит Казанский и Свияжский. – Казань, 1906. – С. 31-32.

 

 

 

Антоний (Зыбелин Алексей Герасимович) Архиепископ Казанский и Свияжский с 25 апреля 1782 года по 5 марта 1785 года.

 


 

Алексей Герасимович Зыбелин родился около 1730 года в Москве, был сыном духовного лица, сан и место службы его отца точно не известны. Вполне естественно, что он и два его младших брата обучались в Славяно-греко-латинской академии. Один из братьев, Семен Герасимович Зыбелин (1735-1802 гг.), после обучения в академии стал студентом первого набора открытого в 1755 году Московского университета. Позже он был профессором там же, первым русским (по национальности) ученым-медиком, известен как блестящий преподаватель и энциклопедически образованный медик. Другой брат, Иван, под фамилией Герасимов поступил на государственную службу, дослужился до чина надворного советника.

 


Алексей хорошо учился в академии, потом был рукоположен во диакона. Год этого события неизвестен, так же как неизвестно, прошел ли будущий архипастырь полный курс академии. Скорее всего, он занял отцовское место – в Москве в XVIII веке места священников и дьяконов в городских приходах обычно наследовались. Вскоре отец Алексей овдовел, в 1760 году постригся и вернулся в академию в качестве преподавателя. С 1760 по 1763 год он последовательно был учителем в классах инфимы, грамматики, пиитики, риторики. Таким образом, его карьера развивалась быстро – в духовных семинариях и академиях в системе киевской учености перевод преподавателя на более высокий класс означал рост «в чине» на одну ступень и существенное повышение оклада. Следующим после пиитики был класс философии, и в 1763 году отец Антоний стал преподавателем философии и префектом (вторым должностным лицом) в академии.

20 марта 1768 года он был назначен ректором и преподавателем класса богословия, а в апреле был возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем Заиконоспасского монастыря, в котором находилась академия.

В октябре 1770 года митрополит Московский Амвросий (Зертис-Каменский) рукоположил отца Антония во епископа Архангельского и Холмогорского. За два с небольшим года пребывания в Архангельске владыка Антоний запомнился, в первую очередь, обустройством духовной семинарии. 9 июля 1773 года он был переведен в намного более многолюдную Нижегородскую епархию, которая тогда включала и большую часть Чувашии, Мордовию. В первый же год его служения ему, так же как и архиепископу Вениамину в Казанской епархии, пришлось заниматься распространением грамот с разоблачением Пугачева. В Нижнем Новгороде он продолжал уделять большое внимание делам духовных учебных заведений, обустройством семинарии и открытием духовных училищ в Алатыре, Курмыше, Саранске, Лыскове.

Преосвященный Антоний часто выступал с проповедями, которые производили большое впечатление и считались образцовыми. Найденный владыкой Антонием еще в Архангельске Двинский летописец, являющийся ценным историческим источником по истории Северной России, был подготовлен им к печати и издан[1]. В 1780 годы в рамках масштабной административной реформы Нижегородский архиепископ участвовал в открытии не только Нижегородской губернии, но и Казанской и Симбирской. Его речи на всех торжественных открытиях были опубликованы в Санкт-Петербурге и использовались как учебные пособия по риторике. Императрица Екатерина II за участие в открытии наместничеств наградила владыку Антония панагией с бриллиантами, стоимостью в 15 тысяч рублей.

Вскоре после ухода на покой митрополита Вениамина, 25 апреля 1782 г., епископ Антоний (Зыбелин) года был переведен в Казань с возведением в сан архиепископа.

Кафедральный протоиерей Григорий Хатунцевский в торжественной речи при прощании с владыкой Антонием, отъезжавшим в Казань, сказал: «Десять почти лет управлял ты нас мудрым твоим правлением, любил, как отец детей, хранил, как пастырь овец, учил, как нас-тавник, врученных себе, обязывал милостию, как прещедрый благодетель и общее наше бесценное сокровище. Тихость твоя отменная, смирение отличное, умеренность в житии беспримерная, великодушие, всякую тяжесть побеждающее, бодрость в делах неусыпная, служение Богу и Церкви всеискреннее, ревность к наукам всегдашняя, призрение к учащим и учащимся особливое, правда, достойных награждающая, милость, часто немощем снисходящая, прочия, наконец, бесчисленныя твои добродетели ясно докажут и всех убедят признаться, что достойно сана твоего было житие твое, и сан твой взаимно был достоин жития твоего святаго, чистаго, непорочнаго».

В Казани архиепископ Антоний (Зыбелин) пробыл три года, но ничем особенным себя не проявил, скорее всего, сам перевод его не обрадовал. Будучи человеком еще нестарым, он запросился на покой, и 5 марта 1785 года, в соответствии с его желанием, был назначен настоятелем знаменитого Макарьевского Желтоводского монастыря с пенсией в тысячу рублей, то есть в четыре раза меньше, чем пенсия, назначенная за три года до этого митрополиту Вениамину. Свою драгоценную панагию при уходе на покой он пожертвовал не Казанскому, а Нижегородскому кафедральному собору, в котором она хранилась до конфискации в 1921 году. Нижегородские архиереи надевали эту панагию в особо торжественных случаях.

На покое в монастыре владыка Антоний прожил довольно долго, скончался 27 сентября 1797 года и был похоронен вТроицкой церкви. Его отпевал Нижегородский архиепископ Павел (Пономарев). Оставшиеся 5 тысяч рублей владыка Антоний завещал братьям – профессору Семену Зыбелину и надворному советнику Ивану Герасимову.

 

1. Опыт трудов Вольного Российского собрания при Московском университете. – М., 1774. – Ч.1; Переиздан Н.И. Новиковым в 18-м томе Древней Российской Вивлиофики и в 1789 году.

 


 

 

 

Амвросий (Подобедов Андрей Иванович) Архиепископ Казанский и Симбирский с 27 марта 1785 года по 16 октября 1799 года.

 


 

Владыка Амвросий (Подобедов) был одним из самых известных деятелей церкви конца XVIII – начала XIX вв., его имя часто упоминается в исторической литературе. Он родился 30 ноября 1742 года в селе Стогове Переяславского уезда Владимирской губернии в семье дьячка. Село принадлежало Троице-Сергиевой лавре, а все дети духовенства обширных лаврских вотчин обязаны были обучаться в Троицкой семинарии, находившейся в Лавре. В 1757 году туда поступил и Андрей. Лаврская духовная школа, хотя и называлась семинарией, на самом деле была высшим учебным заведением, не уступавшим Киевской академии и значительно превосходившим Московскую славяно-греко-латинскую академию.

 


Андрей Подобедов успешно закончил полный курс богословия в 1764 году, он всегда был в числе лучших студентов. Ректорами во время его учебы были будущие митрополиты и влиятельные церковные деятели архимандриты Гавриил (Петров) и Платон (Левшин), их покровительство позже сыграло важную роль в карьере будущего архипастыря. Следующие четыре года Андрей Подобедов преподавал в Троицкой семинарии, причем последний год занимал очень ответственную должность библиотекаря. В 1768 году он постригся и сразу был переведен в Московскую славяно-греко-латинскую академию, в 1774 году стал ее ректором и архимандритом Заиконоспасского монастыря, в котором располагалась академия. В Московской академии архимандрит Амвросий составил «Руководство к чтению Священного Писания Ветхого и Нового Завета», которое в 1779 году было издано в Санкт-Петербурге, потом многократно переиздавалось, многие десятилетия служило учебным пособием в семинариях. Его покупали и многие миряне, так как это были первые квалифицированные комментарии к Священному Писанию на русском языке.

6 июня 1778 года указом императрицы Екатерины II архимандрит Амвросий был назначен епископом Севским и Брянским. Авторы жизнеописаний владыки считают, что этим он обязан московскому митрополиту Платону (Левшину). Дружба бывшего ученика и учителя сохранялась всю жизнь, они вели обширную переписку. Рукоположили отца Амвросия 5 июля в столичном Сергиевом монастыре. Во время этой поездки в Санкт-Петербург молодой архиерей познакомился с наследником престола Павлом и его женой Марией Федоровной, с которыми у него сложились очень хорошие отношения, они часто писали друг другу письма.

Вообще, владыка Амвросий запомнился современникам тем, что умел производить на всех, в том числе и на «высочайшие персоны», хорошее впечатление.

В Севской епархии[1] владыка Амвросий тоже проявил себя как архиерей, в первую очередь заботящийся о духовном образовании. Он открыл в Севске семинарию, а в Брянске – духовное училище. Его деятельность была замечена, и 25 апреля 1788 года он был переведен на Крутицкую кафедру. Крутицкая епархия тогда включала части Московской, Тульской и Калужской губерний, местом пребывания архиерея был подмосковный Крутицкий монастырь. Епископ Амвросий значительно улучшил положение дел в Крутицкой духовной семинарии, которая находилась в Москве, в Покровском монастыре, открыл два духовных училища.

Указом от 25 марта 1785 года владыка Амвросий получил назначение на Казанскую кафедру с возведением в сан архиепископа. В Казани он тоже запомнился в первую очередь заботой о духовном образовании. Архиепископ Амвросий был не только высокопрофессиональным педагогом, но и прирожденным ученым-богословом. Не случайно на парадном портрете он изображен с открытой книгой и на фоне книжной полки.

Прибытие архиепископа Амвросия в Казань совпало с важным изменением в системе преподавания духовных школ. В это время под руководством Екатерины готовился Устав народных училищ, введенный в действие в апреле 1786 года. Синод, стараясь угодить императрице, оказался впереди светских властей и 27 декабря 1785 года предписал ввести «способы обучения народных училищ» в духовных школах. Это означало необходимость преподавания немецкого и французского языков, истории, географии, расширение курса математики. И действительно, уже в 1786 году все эти предметы стали изучаться в Казанской семинарии. Но владыка Амвросий действовал не только приказами, он сам постоянно бывал в семинарии, лично знал и постоянно экзаменовал студентов богословского и философского классов. Уже в первые годы его управления епархией все здания после пожаров были восстановлены и значительно расширены. В 1789 завершилась перестройка корпуса, прилегавшего к Петропавловскому собору. На первом этаже разместились столовая, пекарня и кухня, на втором – большой и пышно оформленный зал для публичных собраний.

Количество воспитанников с трехсот пятидесяти выросло более чем до пятисот, и, что более важно, большое число учащихся достигало старших классов. Владыка старался рукополагать на хорошие места только «философов» и «богословов». В первый год пребывания его на кафедре результаты деятельности семинарии были мало видны. С 1 сентября 1785 по 1 сентября 1786 ни один семинарист не был рукоположен в священники, один «ритор» стал дьяконом, 5 человек, учащиеся классов от инфимы до пиитики, были назначены в пономари, семеро (от инфимы до риторики) – в дьячки. Через 10 лет картина была совсем иной. В 1795 году были выпущены 8 священников из класса богословия, 3 дьякона, тоже из богословия, 12 человек стали дьячками и 10 – пономарями. В 1799 году, когда семинария была уже академией, священниками стали уже 23 студента. Но для Казанской епархии, включавшей Казанскую и Симбирскую губернии, этого было мало, количество приходов составляло около 1100, и большинство священников, особенно в Симбирской губернии, продолжали рукополагать «из необучавшихся».

В 1795 году семинария торжественно праздновала десятилетний юбилей пребывания архиепископа Амвросия на Казанской кафедре. В соответствии с духом времени на торжественном собрании было произнесено множество панегирических стихов на разных языках, которые в том же году были опубликованы отдельной брошюрой, содержание которой ярко характеризует и уровень образованности, и эстетические пристрастия казанских семинаристов.

Открывалось празднование анонимной одой на русском языке из 16 строф, по 10 строчек в каждой. Самой панегиричной была четвертая строфа:

Амвросий Ангел, муз хранитель

С теченьем лет своих златых,

Амвросий сирых покровитель,

Утешитель в страданьях злых;

Блаженство паствы созидает,

Рекой щедроты изливает,

Покоит, нежит и живит;

Объемлет, зиждет, сохраняет

Питает, греет, просвещает,

И мир и тишину дарит.

В других строках той же оды юбиляра характеризовали в следующих выражениях: «Избранный Высшею судьбою», «Поборник веры и закона», «Чист в выборе, правдив в сужденье».

Далее следовали шесть эпиграмм на греческом языке, ода и 11 эпиграмм на латинском, сочиненные разными студентами классов философии и богословия. Далее следовали стихи на русском языке: пастораль «Разговор между пастухами Ендимоном и Аминтом и Музою» студента Ивана Слободского (Амвросий в ней сравнивается с Аполлоном, «ведомым девятью музами»), элегия «Сон» Никиты Пичуринского (впоследствии знаменитый ученый-китаевед Иакинф (Бичурин)), мадригал Василия Весновского (впоследствии профессор Московского университета, известный медик), сонет Михаила Байтеряковского, рондо Стефана Киселева, 10 эпиграмм, четыре из них написаны Стефаном Карсунским, впоследствии профессором математики, а две – Иваном Бельским, который вскоре был рукоположен в священники к Смоленско-Дмитриевской церкви Казани (в Ягодной слободе). В 1809 году он открыл первую в Казани общедоступную начальную школу, построил для нее двухэтажное каменное здание.

Завершалось празднование текстами на местных «инородческих» языках: тремя небольшими стихотворениями на чувашском, черемисском (марийском), мордовском языках и прозаической «Речью татарской». Авторы не названы, но это, очевидно, студенты семинарии, хорошо знающие местные языки. Автором чувашского стихотворения был тот же Никита Пичуринский (Иакинф Бичурин). В «Речи татарской» слово «владыка» наивно переводится арабским словом «муфтий», обозначающим высокопоставленного представителя мусульманского духовенства.

Владыка Амвросий уделял большое внимание и Казанской новокрещенской школе. При нем были заново выстроены все ее здания, повысился уровень обучения. Вместо дьячков и солдат детей обучали образованные священники и диаконы. Выпускники школы теперь  становились не только причетниками, но и священниками, многие продолжали образование в семинарии.

Высокопреосвященнейший Амвросий, конечно, занимался не только учебными делами. В 1775-1780 гг. в России была проведена реформа местного управления. Вместо 15 губерний и 60 провинций были созданы 44 губернии, каждая из которых включала от 7 до 15 уездов. Территория Казанской епархии оказалась в составе Казанской, Симбирской, Оренбургской и Вятской губерний. Только при Амвросии, в 1790-1793 гг., церковно-административные границы были приведены в соответствие с гражданскими. Теперь Казанскую епархию составляли новые Казанская и Симбирская губернии.

Основным местом пребывания владыки Амвросия был загородный архиерейский дом на Кабане. В Кремле же все постройки архиерейского двора лежали в развалинах. Это доставляло большие неудобства архиерею, которому для служб в кафедральном соборе приходилось ездить 7 верст. Но еще более тяжелым такое положение было для духовенства – по каждому вопросу надо было посещать и архиерейский дом, и консисторию в Кремле. Владыка за счет «штатных сумм» перестроил здание консистории, от старого остался только фасад[2]. Но восстановить архиерейский дом ему не удалось, потому что в соответствии с указом Синода от 7 октября 1788 года, принятым именно в ходе рассмотрения прошения владыки Амвросия, «все по духовным местам оказывающиеся в строениях ветхости исправляемы были на отпущаемую по штатам сумму, отнюдь не требуя больше от казны»[3].

Владыка Амвросий часто и надолго покидал свою епархию. В 1795 году он был вызван для присутствия в Синоде, прибыл в столицу 30 декабря и пробыл там до апреля 1797 года. Здесь он участ-вовал в похоронах Екатерины II, умершей 6 ноября 1796 года, в коронации нового императора Павла и в странной церемонии перезахоронения императора Петра III из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор. По желанию Павла это действие было оформлено как похороны, с соответствующими службами, речами и процессиями.

Уже вскоре после возвращения в Казань владыке Амвросию вновь пришлось заниматься строительными делами. В пожаре 30 августа 1796 года сильно пострадала духовная семинария. Благодаря дружбе с императором деньги были выделены быстро, и уже менее чем через год все здания были восстановлены.

В 1796-1797 гг., когда владыка Амвросий (Подобедов) был очередным членом Синода, разрабатывался проект реформы духовных учебных заведений. Именно владыка Амвросий и стал одним из основных его авторов. В его основе лежало стремление к стандартизации и унификации системы духовного образования. Предполагалось разделить Россию на четыре духовных учебных округа, центром каждого должна была стать академия. Киевская академия уже существовала. Новую Московскую академию было предложено создать путем слияния академии в Москве и Троицкой семинарии и разместить ее в Троице-Сергиевой лавре. Александро-Невская семинария в Санкт-Петербурге и Казанская семинария должны были быть преобразованы в академии. Воплощение предложений Синода в жизнь было задержано смертью императрицы Екатерины.

8 декабря 1797 года владыка Амвросий был снова вызван в столицу для присутствия в Синоде, а 18 декабря император Павел I подписал указ о преобразовании духовных школ: «Попечение о благоустройстве церкви и призрение к служащим ей почитая одной из главнейших обязанностей царствования … признали мы за благо на пользу оной следующие распоряжения: как просвещение и благонравие духовного чина способст-вуют просвещению и утверждению добрых нравов и в мирских, то и полагаем начальнейшею надобностью устроение в лучшем, по возможности, виде духовных училищ, и для сего повелеваем: сверх бывших доныне двух духовных академий в Москве и Киеве, учредить таковые же духовные академии в Санкт-Петербурге, при Александро-Невском монастыре, и в Казани, вместо находящихся там семинарий, снабдя их всем, званию сему соответствующим и для преподавания наук потребным».

Однако этот первый указ носил общий характер. Детальная картина предстала уже в следующем указе Павла от 11 января 1798 года, который касался преобразования Александро-Невской семинарии, но содержал текст разработанной в 1793-1795 гг. инструкции Синода, в которой устанавливался порядок преподавания во всех четырех академиях. Приводим ее с сокращениями:

«1. Для усовершенствования в науках присылать отныне понятнейших из семинарий учеников в показанные четыре академии (для обучения в Казанской академии предназначались ученики Астраханской, Тобольской, Нижегородской, Вятской, Тамбовской и Иркутской семинарий).

2. В академиях, кроме общих всем семинариям предметов, преподавать особые, а именно: полную систему философии и богословия, высшее красноречие, физику и языки: еврейский, греческий, немецкий и французский. Полные системы философии и богословия преподавать на языке латинском, оканчивать философскую в два года, а богословскую в три года…

 3. В философском классе преподавать краткую историю философии, логику, метафизику, нравоучение, натуральную историю и физику, в богословском же – краткую церковную историю, с показанием главных эпох, герменевтику, систему догматико-полемической и нравственной богословии и пасхалию; сверх того читать Священное Писание, с объяснением труднейших мест, да книги: Кормчую и «О должностях приходского священника»; толковать публично по воскресным дням пред литургией Апостольские послания по правилам герменевтики, с присоединением нравоучений…

4. В классе высшего красноречия (в коем должны обучаться студенты философии и богословия в особые часы), читать учителю лучших авторов на латинском и русском языках речи, делая оным резолюции логические и риторические, и по тем резолюциям заставлять студентов сочинять имитации…

5. Языкам еврейскому, а наипаче греческому, яко нужным для уразумения Св. Писания, обучаться всем, …немецкому же и французскому – по склонности ученика, …чтобы по крайней мере одному из сих всякий студент обучался непременно».

Казалось бы, владыка Амвросий должен был срочно выезжать в Казань и открывать академию. Но император удерживал архиепископа в столице. Только в мае 1798 года владыка Амвросий отправился в Казань в свите Павла I, который вместе с великим князем Александром Павловичем (будущим императором Александром I) путешествовал по Волге. 25 мая они прибыли в Свияжск и на катере отправились в Казань. Павел обратил внимание на красивый вид, открывающийся с Волги на Макарьевскую пустынь. Владыка объяснил, что этот монастырь закрыт при введении штатов в 1764 году. В тот же день Павел подписал указ об открытии Макарьевской пустыни, монастырю были возвращены и некоторые, правда, незначительные, угодья. В Казани Павел мало занимался церковными делами – он приехал для смотра войск. Только в последний день, 30 мая, в присутствии императора был торжественно заложен новый собор Богородицкого монастыря (тот самый, который был снесен в советское время).

Император отправился дальше, а владыка Амвросий остался в Казани и занялся преобразованием семинарии в академию. В указах Павла о преобразовании духовных школ множество важных вопросов не только не было решено, но даже и не ставилось.

Не были утверждены новые учебные программы и планы. В результате сама система обучения осталась прежней с теми же классами, от русского класса и инфимы до богословия, и сроки обучения остались теми же. Правда, кроме предметов, совпадающих с названием классов, были добавлены новые, «экстраординарные», назначены соответствующие преподаватели, выделены денежные средства. Но при этом гражданские и духовные власти не решили еще ряд проблем, из-за которых новая академия не могла стать полноценным высшим учебным заведением.

Во-первых, в большинстве семинарий, из которых предполагалось направлять лучших учеников в Казанскую академию, уже существовали классы философии и богословия, а выпускники богословия уже имели право преподавать в семинариях. Чему же, собственно, должны были учиться в Казанской академии присланные ученики, если в ней был тот же высший класс богословия, что и в их семинариях?

Во-вторых, академия должна была стать центром учебного округа, но при этом осталась в ведении казанского архиерея, который решал все финансовые, административные, кадровые вопросы. Власть казанского архиерея, естественно, не распространялась на другие епархии и духовные семинарии, он не мог влиять на комплектование академии учащимися из других епархий.

Наконец, учредителям академии не пришла в голову очень простая мысль о том, что обширная Казанская епархия, включавшая в то время Казанскую и Симбирскую губернии, при наличии академии нуждается и в семинарии, в которой должны обучаться дети духовенства, не претендующие на высшее образование. В результате с новой академии не была снята прежняя задача – образование всех мальчиков из духовного сословия.

В результате Казанская академия представляла собой не вуз, а соединение начального и среднего учебных заведений с претензией и на высшее.

При этом претензии на что-то высшее начинались уже в младших классах – к традиционной семинарской «учености» добавились множество новых предметов, без изменения программ по старым.

Все это создавало множество проблем. Вероятно, они были бы так или иначе решены, если бы архиепископ Амвросий остался во главе епархии и академии. Но 16 октября 1799 года Амвросий был назначен архиепископом Санкт-Петербургским, Эстляндским и Финляндским, викарием Новгородской епархии. Представляется, что именно этот перевод не позволил создать в Казани первый полноценный вуз – преемники владыки Амвросия по Казанской кафедре не обладали такими педагогическими и административными талантами. Зато повезло столичной духовной школе, которая тоже в это время преобразовывалась из семинарии в академию.

Амвросий фактически сразу же стал правящим архиереем столичной епархии, сменив митрополита Гавриила (Петрова), своего бывшего учителя в Троицкой семинарии. Владыка Гавриил был уволен Павлом на покой за отказ принять в качестве награды крест католического Мальтийского ордена, магистром которого в это время был сам российский император.

Формально первенство владыки Амвросия среди российских архиереев было закреплено в 1800 году, когда он указом императора Павла был возведен в сан митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского. То, что Амвросий не успел сделать в Казани, он продолжил в Санкт-Петербурге. Александро-Невская семинария была благополучно преобразована в духовную академию, ничем не уступавшую Киевской и Московской. В столице митрополит Амвросий прославился как проповедник, в его выступлениях архиепископ Филарет (Гумилевский) отмечал, в первую очередь, «силу мысли» и «чистоту русского языка». Особенно большой отклик имели патриотические проповеди во время Отечественной войны.

При этом митрополит Амвросий, возглавляя столичную епархию и час-то встречаясь с императором Александром I, не входил в узкий круг его приближенных и не оказывал большого влияния на церковную политику императора. Не сложились у него отношения и с прокурором Синода, а позже министром духовных дел и народного просвещения князем Александром Николаевичем Голицыным. Деятельность Библейского общества, развернувшаяся после 1815 года, распространение идей внеконфессионального христианства, духовная всеядность Александра и Голицына были чужды владыке Амвросию.

26 марта 1818 года владыка Амвросий «по прошению» был освобожден от управления столичной епархией, оставив за собой только Новгородскую. Поводом послужило недовольство императора тем, что Амвросий во время служб использовал облачение, опушенное горностаем, снятым с покрова гробницы великой княгини.

18 мая в Знаменском соборе Новгорода на голову владыки Амвросия пролилось масло из лампады перед образом Божией Матери, что владыка счел за предзнаменование. В этот же день он плохо себя почувствовал. 21 мая 1818 года владыка Амвросий скончался. Он был похоронен в приделе Иоанна Предтечи знаменитого Новгородского Софийского собора.

 

1. Севская епархия включала Орловскую губернию, административным центром губернии с 1780 года стал Орел, но архиерейская кафедра и семинария еще долго, до начала XIX века находилась в Севске.

 


2. Это здание сохранилось, оно стоит напротив Благовещенского собора, выходит фасадом на центральный кремлевский сквер.

3. Странник. – СПб., 1788. – Т. 2. – С. 166.

 

 

 

Серапион (Александровский Стефан Сергеевич) архиепископ Казанский и Симбирский с 21 октября 1799 года по 11 декабря 1803 года.

 


 

Стефан родился 22 июля 1747 года в Александровой Слободе (ныне город Александров Владимирской области). Его отец был священником Успенского женского монастыря, расположенного в знаменитом опричном дворце Ивана Грозного[1]. Фамилию «Александровский» юноша получил после поступления в 1759 году в Троицкую семинарию в Троице-Сергиевой Лавре. В 1770 году он успешно закончил класс богословия и был оставлен в семинарии учителем одного из младших классов. 8 февраля 1771 года был пострижен в монашество и в январе 1772 года был переведен в Московскую духовную академию. 10 марта 1775 года возведен в сан игумена и назначен настоятелем Московского Крествоздвиженского монастыря, 27 января 1776 года переведен в Знаменский монастырь. 17 февраля 1779 года возведен в сан архимандрита с назначением настоятелем Богоявленского монастыря. С 1785 года был цензором духовных книг при Московской синодальной типографии. Все это время он продолжал преподавать в Московской духовной академии. 11 июня 1788 года Серапион был рукоположен во епископа Дмитровского, викария Московской епархии, с оставлением настоятелем Богоявленского монастыря. 11 лет владыка Серапион был помощником знаменитого Московского митрополита Платона (Левшина), но в сочинениях и письмах Платона он почти не упоминается.

 


16 октября 1799 года император Павел I назначил владыку Серапиона на вновь учрежденную Калужскую кафедру, но уже через четыре дня последовал новый указ, которым он назначался в Казань, на место переведенного в столицу владыки Амвросия (Подобедова), с возведением в сан архиепископа.

В Казани владыка Серапион прослужил четыре года, но почти не оставил по себе памяти у духовенства и прихожан. Его имя не упоминается в сочинениях по истории казанских духовных школ, храмов и монастырей. При нем не было заметных событий, ничего неизвестно о каких-либо инициативах архиепископа Серапиона.

При этом владыка Серапион (Александровский) хорошо известен, даже популярен у современных историков. Дело в том, что в последние десятилетия и в западной, и в отечественной исторической науке большое внимание уделяется истории повседневной жизни. Предпринимаются попытки детального воспроизведения не только исторических событий, но и структуры повседневной жизни людей разных эпох, включая режим дня и питания, детали быта, формы общения и т. д. Архиепископ Серапион вел очень подробный дневник, в котором описывал подробности каждого дня, называя всех, с кем встречался (иногда с характеристиками), указывая время утреннего подъема и отхода ко сну, часы трапез (часто с названиями блюд) и множество других деталей. Часть этого дневника киевского периода была опубликована уже давно[2].

Сохранилась и часть его дневника казанского периода с 8 января 1803 года по 1 января 1804 (в этот день он покинул Казань)[3].

Из дневника следует, что архиепископ Серапион почти безвыездно жил в загородном архиерейском доме на Кабане, лишь изредка выезжал для богослужений в кафедральный Благовещенский собор. Так в январе он служил в кафедральном соборе[4] 6 января (Крещение), 13 (день рождения императрицы Елизваеты Алексеевны, жены Александра I), 25 января (день рождения великого князя Михаила Павловича). 28 января он отпевал умершего кафедрального протоиерея в Крестовоздвиженской церкви (на этом месте сейчас двор первого корпуса Казанского технического университета, на углу улиц Маркса и Миславского).

Во время каждой архиерейской службы произносились проповеди, но сам владыка Серапион за год не выступал ни разу – в дневнике в качестве проповедников он называет монашествующих преподавателей духовной академии и священников кафедрального собора.

При этом за весь год владыка Серапион ни разу не ночевал в Казани. Обычно сразу по окончании службы он выезжал в загородный архиерейский дом, иногда оставался на обед у губернатора. За весь год никуда, кроме Казани, не выезжал из архиерейского дома, кроме встречи Седмиезерной иконы 10 августа. Священников и диаконов он рукополагал или во время редких служб в кафедральном соборе, или в крестовой церкви архиерейского дома.

Судя по дневнику, он принимал не много людей, не слишком много работал с бумагами (обычно по два или три дня в неделю, решая 20-25 дел каждый раз). В консисторию, которая оставалась в Кремле, владыка Серапион, судя по дневнику, не заходил разу. Ничего не пишет он о посещениях духовной академии, городских приходских храмов.

Вообще текст дневника заставляет предположить, что архиепикопа Серапиона не очень интересовала управляемая им епархия.

Очень подробно в дневнике описывается погода, включая температуру воздуха. В январе, во время сильных морозов, владыка Серапион сетовал на то, что ртуть в термометре замерзла, то есть было больше 30 градусов мороза.

Каждый день архиепископ записывал в дневнике, что «обедню слушал отправляемую в зале, а вечерню в крестовой церкви», причем сам архиепископ служил в своем архиерейском доме не чаще раза в месяц, когда надо было совершать рукоположения. Аккуратно перечисляются все высокопоставленные посетители – настоятели монастырей, крупные гражданские чиновники и офицеры. Многие из них оставались обедать, владыка Серапион обязательно записывал, сколько человек присутствовало на обеде. Особенно часто к архиерею приезжали «за благословением» чиновники и офицеры, отъезжавшие по делам службы в столицу или другие места.

На обед оставались не все, но как правило, «после обедни выпивали водки с гостями». Если архиепископ служил в городе, то «после заходил я с своими духовными в покои и подчиваны водкою». 29 января, когда владыку Серапиона в загородном архиерейском доме посетил отставной генерал-губернатор Федор Федорович Желтухин, то владыка Серапион его «потчевал водкой с закуской».

Такое бездействие епархиального архиерея без последствий для него было возможно в первые годы правления императора Александра I, когда столичным властям был чужд, в отличие от современных историков, интерес к повседневной жизни не только конкретных людей, но и всей страны.

Инертность архиепископа Серапиона не только приостановила развитие церковной жизни, но и привела к ряду негативных последствий. Приостановилась реформа Казанской духовной школы, Казанская семинария, преобразованная за год до назначения Серапиона в академию, так и не стала полноценным духовным высшим учебным заведением. В 1800 году как бы сама собой закрылась Казанская новокрещенская школа, процветавшая при владыке Амвросии (Подобедове) – почему-то для нее не нашлось средств. При этом здания школы и церковь свв. Захарии и Елизаветы были брошены, следующим архиереям пришлось решать вопрос об их сносе.

Владыка Серапион, по всей видимости, ждал перевода в другую, более «престижную» епархию, хотя Казанская кафедра была одной из самых уважаемых. Неизвестно, как реагировал на явное крушение своего наследия в Казани столичный архиерей Амвросий (Подобедов). Ожидания архиепископа Серапиона оправдались. 11 декабря 1803 года он был назначен на Киевскую кафедру, возведен в сан митрополита и назначен постоянным членом Синода.

В Киеве митрополит Серапион вел себя совершенно иначе, чем в Казани, он оказался властным и весьма активным архиереем, действовавшим при этом совершенно в духе идей и намерений светской власти. Через 19 лет, 24 января 1822 года, он по прошению был уволен на покой, а 14 сентября 1824 года скончался и был похоронен в Софийском соборе Киева.

 

1. Монастырь сейчас действует, он занимает часть бывшего опричного комплекса, в другой работает музей.

 


2. Труды Киевской духовной академии. – Киев, 1882. – Ч. 1.

3. Отдел рукописей и редких книг Научной библиотеки имени Н.И.Лобачевского. Ед. хр. 2648.

4. Зимой он служил не в самом соборе, а в стоявшей рядом теплой Богородице-Рождественской церкви, снесенной в середине XIX века.

 

 

 

Павел (Зернов Петр Сергеевич) архиепископ Казанский и Симбирский с 18 декабря 1803 года по 14 января 1815 года.

 


 

Петр Сергеевич Зернов родился в 1742 году (по другим данным – в 1738 году) в Москве, в Ильинской слободе в семье причетника. Данные о его учебе противоречивы. В одних справочниках утверждают, что он учился в Московской духовной академии, в других – что в семинарии в Троице-Сергиевой Лавре. Во всяком случае, с апреля 1763 года он служил учителем пения в доме наместника Троице-Сергиевой лавры архимандрита Лаврентия, в октябре того же года стал библиотекарем и переводчиком лаврской семинарии. В ноябре 1765 года он стал преподавателем класса пиитики и к сентябрю 1769 года дошел до класса богословия. 20 февраля 1767 года был пострижен в монашество, в том же году рукоположен во иеромонаха.

 


5 октября 1770 года он стал наместником Троице-Сергиевой Лавры и ректором семинарии, получив одновременно звание игумена Саввино-Сторожевского монастыря.

9 апреля 1775 года был возведен в сан архимандрита, назначен ректором Ярославской семинарии и настоятелем Спасского монастыря в Ярославле. В том же году, оставаясь ректором в Ярославле, был вновь назначен настоятелем Саввино-Сторожевского монастыря. С сентября 1776 года управлял Московским Донским монастырем.

15 апреля 1778 года был рукоположен во епископа Костромского и Галицкого. В Костроме владыка Павел прослужил 22 года. Он проявлял большую заботу о духовных учебных заведениях. Костромская духовная семинария из убогих и ветхих деревянных зданий была переведена в знаменитый Ипатьевский монастырь. При Успенском кафедральном соборе была открыта первая в губернии общедоступная библиотека. Владыка Павел часто служил в Костроме и много ездил по епархии, пользовался уважением верующих и духовенства.

15 января 1800 года он был переведен на Тверскую кафедру, а 15 сентября 1801 года был возведен в сан архиепископа.

18 января 1803 года владыка Павел (Зернов) был назначен архиепископом Казанским и Симбирским. В Казани он получил непростое наследство – разрушенный архиерейский дом в Кремле, духовную академию с неопределенным статусом. Жил он в загородном архиерейском доме на озере Кабан. В отличие от своего предшественника архиепископа Серапиона он много служил в Благовещенском соборе. Он был не в состоянии качественно улучшить учебный процесс и бытовые условия в академии, но известно, что он часто жертвовал в пользу учащихся собст-венные деньги. Во время Отечественной войны он принимал участие в организации сбора средств на обмундирование, оружие и фураж для ополчения, а осенью 1812 года благословил учащихся класса пиитики Казанской духовной академии Пифиева, Евлашева, Филадельфова, Таганова, Охотина, Центовского, Олонецкого, добровольно вступивших в Казанско-Нижегородское ополчение и отправившихся в поход. Поволжские ополченцы не успели принять участие в войне на территории России, но присоединились к армии в заграничных походах, воевали под Дрезденом и Бауценом. Пифиев получил звание офицера и после окончания походов остался в армии, все остальные тоже остались живы и вернулись в духовное сословие.

Воспоминания казанцев об архиепископе Павле были противоречивы. А.Ф. Можаровский, по рассказам казанцев, собранным в 1870 – 1880-е гг. (в основном казанские старожилы передавали ему рассказы своих родителей), свидетельствовал: «Преосвященный Павел насколько был умен, настолько же невоздержан… вся жизнь его прошла в борьбе Бахуса с Минервой… на попойках у него в загородном архиерейском доме вино пили, вино лили, как на широкой Маланьиной свадьбе»[1].

К похоронам владыки Павла преподаватель Казанской духовной семинарии Полиновский сочинил стихи. Можаровский обнаружил их в архиве семинарии. Одна из строф звучала так:

«Померкло кроткое светило,

Одиннадцать что с лишком лет

Страну казанскую живило,

Лия Евангельский ей свет».

Кто-то из современников напротив этих строчек написал: «Ironia!».

Кроме того, после архиепископа Павла остался крайне коррум-пированный аппарат консистории, с которым не справились и следующие архиереи, хотя самого владыку Павла казанцы в корыстолюбии не обвиняли.

Архиепископ Павел (Зернов) скончался внезапно 14 января 1815 года и был похоронен у южной стены главного храма Благовещенского собора, рядом с захоронением митрополита Тихона (Воинова).

 

1. Русский архив. – СПб., 1886. – Кн. 7. – С. 348.

 


 

 

 

Амвросий (Протасов Алексей Иванович) архиепископ Казанский и Симбирский с 4 февраля 1816 года по 6 октября 1826 года.

 


 

Алексей Протасов родился около 1762 года в городе Боровске, ныне Калужской области, рядом со знаменитым Пафнутиево-Боровским монастырем в семье священника. Он закончил духовную семинарию в Николо-Перервинском монастыре (это была семинария Крутицкой епархии, в которую входил Боровск) и продолжил образование в Троицкой семинарии в Троице-Сергиевой Лавре. Неизвест-но, когда он закончил обучение, но несколько лет прослужил в этой же семинарии учителем в младших классах, а в 1790 году был назначен учителем класса риторики в Московскую духовную академию, что свидетельствовало о весьма высокой оценке его как преподавателя и богослова. Крайне редко учителями риторики становились миряне. Педагогической и учебно-административной деятельностью в академиях будущему архипастырю пришлось заниматься 14 лет, и эта деятельность была весьма плодотворной. В 1794 году он постригся в монашество и стал учителем класса философии, в 1797 году стал префектом Московской духовной академии.

 


9 января 1799 года отец Амвросий был возведен в сан архимандрита, назначен настоятелем Сергиевой пустыни в Санкт-Петербурге и ректором Санкт-Петербургской духовной академии. В это время осуществлялась реформа высших духовных школ, столичная Александро-Невская семинария, также как и Казанская семинария, должна была быть преобразована в духовную академию (подробнее о реформе см. в статье об архиепископе Амвросии (Подобедове). В Санкт-Петербурге, в отличие от Казани, преобразование было успешным и большую роль в этом сыграл ректор, отец Амвросий (Протасов). Большое значение имело то, что отец Амвросий опирался на поддержку инициатора реформы владыки Амвросия (Подобедова), ставшего 16 октября 1799 столичным архиепископом. Заслуги ректора не остались незамеченными. В 1800 году он был назначен наместником Александро-Невской Лавры и настоятелем Валдайского Иверского монастыря, 4 ноября 1802 года стал настоятелем знаменитого, одного из старейших на Руси, Новгородского Юрьева монастыря. На самом деле все это время он оставался ректором Санкт-Петербургской духовной академии.

10 января 1804 года в соборе Александро-Невской лавры  архимандрит Амвросий (Протасов) митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Амвросием (Подобедовым) был рукоположен во епископа Тульского. В Туле он служил 12 лет и указом от 7 февраля 1816 года был переведен на Казанскую кафедру с возведением в сан архиепископа.

Владыка Амвросий прибыл в Казань 25 марта 1816 года. Ему досталось тяжелое наследство. Пожар, случившийся уже после смерти предыдущего архиерея, уничтожил здания Казанской духовной академии, повредил большинство городских храмов, в том числе и Благовещенский собор. В консистории сидели неутомимые взяточники, распустившиеся уже при архиепископе Павле и еще больше – за продолжавшееся более года отсутствие епархиального архиерея. В это время священников по направлениям Казанской консистории рукополагал Вятский епископ Гедеон (Ильин) и, по рассказам, бытовавшим в Казани еще в 1880-е гг., за взятки было куплено множество мест полуграмотными, нигде не учившимися представителями духовного сословия.

Владыка Амвросий добросовестно взялся за наведение порядка, но удалось ему далеко не все. Большое внимание он уделял восстановлению нормальной жизни погоревшей духовной академии. Но даже огромный опыт, который он приобрел во время руководства Санкт-Петербургской академией, не помог ему. Вопрос о ликвидации академии был решен без участия местного архиерея.

Почти ровно через 20 лет после открытия «старая» Казанская духовная академия прекратила свое существование, преобразовавшись обратно в семинарию. Торжественный акт закрытия-открытия состоялся 20 октября 1818 года в кафедральном Благовещенском соборе и сопровождался торжественной речью архиепископа Амвросия (Протасова).

В книгах по истории Казанской епархии и казанских духовных школ закрытие академии часто объясняют тем, что она сильно пострадала в пожаре 1815 года, была уничтожена большая часть библиотеки и власти пожалели средств на восстановление учебной базы академии. Но на самом деле причины преобразования академии в семинарию были глубже.

В 1808 году началась основательная реформа духовных школ, осуществлявшаяся в соответствии с утвержденным Александром I докладом Синода и Уставом духовных академий 1814 года. В соответствии с этими документами теперь система духовных учебных заведений становилась достаточно стройной и состояла из трех ступеней: начальное духовное образование осуществлялось в духовных училищах, которые теперь были учебными заведениями, отдельными от семинарий. Семинарии становились средними учебными заведениями с шестилетним сроком обучения, в которые поступали лучшие воспитанники духовных училищ. Предполагалось, что в священники будут рукополагаться только выпускники семинарий.

Духовные академии были высшей ступенью духовного образования и отделялись от семинарий. Основной задачей академий стала подготовка преподавательских кадров для семинарий и училищ.

 Иным становилось правовое положение духовных учебных заведений. Они выводились из подчинения епархиальных архиереев, в Синоде создавалось духовно-учебное ведомство, а каждая из академий становилась центром духовно-учебного округа. Ректоры семинарий и смотрители училищ официально считались подчиненными ректора и правления академии.

Существенно менялось со-держание образования. Особенно серьезные изменения должны были произойти в духовных академиях. Студенты академий за четыре года должны были изучить большое количество дисциплин. Безразмерное и многолетнее изучение богословия заменялось множеством отдельных курсов Священного Писания Ветхого Завета, Священного Писания Нового Завета, основного, догматического, нравственного, пастырского, срав-нительного богословия. В отдельный предмет выделялось церковное право, студенты слушали обширные курсы по общей и русской церковной истории. По всем этим предметам создавались отдельные кафедры со штатными профессорами. В академиях должны были открыться и кафедры метафизики (философии), греческого, латинского, еврейского языков, русской словесности и гомилетики, математики и физики и даже ботаники.

Таким образом, духовные академии превращались в полноценные высшие учебные заведения.

Задача преобразования духовных академий была весьма сложной, требующей больших затрат, серьезной организационной работы. Сложной проблемой была нехватка кадров профессоров: у Синода просто не было средств и людей для преобразования четырех академий. Поэтому, хотя в Уставе 1814 года и упоминалась Казанская духовная академия и обозначались границы Казанского учебного округа, было принято решение о закрытии Казанской духовной академии.

Но понижение статуса казанской духовной школы и ограничение полномочий епархиального архиерея в сфере духовного образования не охладило рвения владыки Амвросия (Протасова). В отличие от большинства казанских и других епархиальных архиереев он бывал в семинарии не только на экзаменах и торжественных актах, но постоянно, жертвовал личные деньги на улучшение питания учащихся, добился обеспечения семинарии более качественной одеждой.

Попытки владыки Амвросия навести порядок в консистории не увенчались успехом. Чиновники духовного ведомства нашли поддержку и у гражданских властей. Стремление к противостоянию с архиереем усиливалось тем обстоятельством, что на восстановление города, храмов и семинарии были выделены определенные средства, из которых хотели поживиться как светские, так и консисторские служащие. Взаимные рапорты с обвинениями, которые посылали в Синод обе стороны, привели к тому, что в 1820 году была проведена невиданная еще в практике Синода ревизия епархиального управления, которую проводил по поручению Синода архиепископ Тамбовский и Шацкий Иона (Васильевский). Некоторые из чиновников попали под следствие, но и владыка Амвросий получил выговор за «нерадение».

В 1817-1821 гг. была реконструирована полуразрушенная во время пожара трапезная кафедрального Благовещенского собора, но добиться выделения средств на восстановление архиерейского дома в Кремле владыке  Амвросию не удалось. Он жил в основном в загородном архиерейском доме на Кабане, а в Казани останавливался в Спасо-Преображенском монастыре.

Н. Палибин, сын крупного казанского чиновника, вспоминал разговоры своих родителей, которые слышал в детстве: «…Из этих рассказов я узнал, что одним из главных противников Преосвященного была игуменья, так что весь город был разделен на две партии – архиерея и игуменьи… и что наконец она от него избавилась»[1]. Речь идет об игуменье Казанского Богородицкого монастыря Назарете, которая настоятельствовала в 1807-1822 гг. и пользовалась большим уважением в городе. Причиной конфликта было то, что еще в 1798 году, когда началось строительство нового собора, в монастырь был назначен комиссионер, который контролировал доходы и расходы монастыря. Он назначался из священников – членов консистории. Собор был давно построен, но Синод так и не отменил должности комиссионера, хотя в других монастырях ничего подобного не было.

Архиереи тоже были заинтересованы в сохранении особого порядка, считая, что это усиливает их власть над монастырем. В 1817-1819 годах владыка Амвросий несколько раз писал в Синод жалобы на игуменью Назарету, уличая ее в расходовании средств «против штатов» и своеволии. Впрочем, в этих доносах не было обвинений в корысти. Назарета же требовала упразднить должность комиссионера. Н. Палибин, видимо, не совсем точно запомнил разговоры родителей. Назарета не «избавилась» от архиепископа Амвросия, но для сохранения собственной должности ей пришлось дважды ездить в Санкт-Петербург. Дело завершилось тем, что архиепископ Иона, ревизовавший епархию в 1820 году, не нашел злоупотреблений в действиях монахини Назареты. Настоятельница в 1822 году ушла на покой, не добившись устранения неугодного ей архиерея.

Отрицательное отношение к архиепископу Амвросию (Протасову) бытовало в Казанском Богородицком монастыре и в 1870-е гг., его воспринял и профессор Казанской духовной академии и историк монастыря протоиерей Евфимий Малов, обвинявший  владыку Амвросия в сносе каменной церкви  свв. Захарии и Елизаветы бывшей Новокрещенской школы.

Пребывание владыки в Казани пришлось на расцвет деятельности в России Библейского общества. Российский комитет этой внеконфессиональной организации, ставившей своей целью распространение Священного Писания, был создан еще в 1814 году, инициаторами были сам император Александр I и обер-прокурор Синода князь Александр Николаевич Голицын. В Казани местный комитет общества был торжественно открыт в 1818 году, архиепископ Амвросий стал его «первым вице-президентом», то есть официальным руководителем. Деятельность общества отличалась показным энтузиазмом в угоду начальству.

В состав комитета вошли генерал-губернатор, губернатор, вице-губернатор, другие крупные чиновники, ежегодно платившие крупные членские взносы – от 100 и более рублей. Мы не знаем, как относился владыка Амвросий (Протасов) к деятельности общества, но ни один архиерей тогда не мог себе позволить высказаться против всесильного Голицына. Задачи общества заключались в продаже и бесплатной раздаче огромного количества переводов Писания (в основном, Евангелий и Псалтыри) на множество языков. В Казанской епархии распространялись русские переводы Нового Завета и Псалтыри, также переводы Четвероевангелий на черемисский (марийский), чувашский и татарский языки. Перевод на черемисский язык был выполнен в Казанской губернии по поручению владыки Амвросия и печатался в столице. Чувашский перевод выполнялся и печатался в Казани. Н.И. Ильминский и его сотрудники в конце XIX века очень низко оценивали качество этих переводов. Перевод четырех Евангелий на марийский язык выполняли четыре сельских священника, владевших языком своих прихожан лишь поверхностно. Поэтому они переводили каждое слово в отдельности, с большими ошибками в грамматике и русским строем предложений. Текст записывался русскими буквами без приспособления к марийской фонетике, в результате даже грамотные просто не понимали этих переводов. Так же плох был перевод на чувашский язык (его автор или авторы неизвестны), хотя священников, свободно владевших чувашским языком, в епархии было много. Перевод на татарский язык, осуществленный в Астрахани пресвитерианским миссионером Митчеллом и священником Лебедевым, был более грамотным, но в миссионерском плане тоже оказался совершенно бесполезным.

Особенно оживилась деятельность Библейского общества после назначения попечителем Казанского учебного округа знаменитого Михаила Леонтьевича Магницкого, известного своим не по делу усердием. После снятия Голицына в 1824 году именно Магницкий стал ярым борцом против Библейского общества. Фактически его деятельность пре-кратилась в 1824 году, но официально общество было распущено указом императора Николая I от 12 апреля 1826 года. Все книги, оставшиеся на складах, подлежали уничтожению.

По тем же рассказам, казанцы считали, что окончательно вопрос о переводе владыки Амвросия был инициирован доносом казанского губернатора Отто Федоровича Розена (лютеранина), в котором сообщалось, что владыка Амвросий – «в числе беспокойных людей, состоит в связях с «дерзким» Магницким»[2].

10 октября 1826 года он был переведен на Тверскую кафедру, что было явным понижением. Летом 1831 года в Твери свирепствовала эпидемия холеры. Заражения не избежал и архиепископ, который, не испугавшись эпидемии, остался в городе и много служил. Владыке Амвросию стало плохо во время крестного хода с мощами святого преподобного Михаила Тверского 24 июня, а 1 июля 1831 года он скончался[3]. Он был похоронен у алтаря собора Успенского Желтикова монастыря под Тверью (Желтиков монастырь был традиционным местом погребения тверских архиереев).

Судьба владыки Амвросия (Протасова) ярко иллюстрирует все неустройства и беды Церкви синодального периода. Архиепископ Амвросий безусловно был выдающимся человеком. Еще в Москве, когда он был иеромонахом и префектом академии, его заметил знаменитый московский митрополит Платон (Левшин). Услышав проповедь владыки Амвросия, он сказал: «Если бы я так писал, как Амвросий, меня сходилась бы слушать вся Россия».

Владыка Амвросий был выдающимся оратором. При этом его талант был очень глубоким. Он не обладал представительной внешностью (был ниже среднего роста и полным), не отличался особой громкостью голоса и дикцией. Его речи и проповеди были, в первую очередь, очень талантливо составлены и производили большое впечатление на всех слушателей, от придворных до крестьян. Речь его перед судьями, принимавшими присягу в Туле в 1811 году, стала образцовой и включалась в учебники по риторике.

Безусловно, архиепископ Амвросий обладал большим педагогическим талантом, как преподаватель и руководитель духовных учебных заведений он пользовался любовью и уважением коллег и учеников, на которых он оказывал большое влияние. Среди них был и будущий казанский архипастырь Владимир (Ужинский) (см.). Опубликованный архиепископом Амвросием в 1799 учебник латинского языка выдержал множество изданий и применялся в духовных учебных заведениях до середины XIX века. Но заслуги надо оценивать по достоинству. В синодальный период ректор духовной академии по своему статусу стоял ниже любого архиерея (только с конца XIX века – на уровне викарного архиерея), хотя епархий были многие десятки, а академий всего четыре. Блестящий преподаватель и ректор Амвросий оказался весьма посредственным епархиальным архиереем. Его выдающиеся таланты на этой должности оказались невостребованными, а административными способностями он не обладал.

Архиепископ Амвросий был человеком совершенно честным, не преклоняющимся перед сильными мира сего, был способен выступить против «начальства». При этом он не всегда по достоинству оценивал свое окружение, не мог уследить за корыстными и тщеславными устремлениями своих подчиненных. Поэтому непорядки в административной и финансовой части возникали у него и в Туле, и в Казани, и в Калуге. Впрочем, это была судьба многих российских архиереев.

 

1. Русская старина. – СПб., 1883. – Т. 40. – С. 368.

 


2. Там же. – С. 360.

3. Чередеев К. Биографии Тверских иерархов. – Тверь, 1859. – С. 170.

 

 

 

Иона (Павинский Иван Дмитриевич) архиепископ Казанский и Симбирский с 6 ноября 1826 года по 3 февраля 1828 года.

 


 

Иван Дмитриевич Павинский родился в 1773 году в Олонецкой губернии (Карелии) в семье священника. Он учился в Олонецкой семинарии в Петрозаводске, потом в Архангельске, а завершал образование в столичной Александро-Невской семинарии, которая в первой половине 1790-х гг., также как и Казанская семинария, стояла почти на уровне Киевской и Московской духовных академий. Сокурсником Ивана по семинарии был знаменитый реформатор Михаил Михайлович Сперанский, пользовавшийся в первые годы правления Алек-сандра I огромным влиянием. Впрочем, нет сведений о том, что Сперанский оказал своему однокашнику какое-то содействие. Кроме того, знакомство со Сперанским могло помочь только до 1809 года, когда тот был сослан.

 


23 марта 1793 митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским Гавриилом (Петровым) Иван был рукоположен во диакона в кафедральный Исаакиевский собор. В 1797 году тот же митрополит Гавриил рукоположил его во священника к церкви в российском посольстве в Копенгагене. После пятилетней службы за границей отец Иоанн вернулся в столицу и в 1802 возведен в сан протоиерея и назначен настоятелем Захарьевской церкви, в следующем году был перемещен к церкви Симеона Богоприимца.

Таким образом, уже в молодом возрасте отец Иоанн оказался близок к придворным кругам. Судя по отзывам, он «был склонен к мистицизму», популярному при дворе Александра I, и имел довольно широкие взгляды на проблемы межконфессиональных отношений, что тоже приходилось «ко двору» Александру I. В 1806 году, оставаясь священником Симеоновской церкви, отец Иоанн стал законоучителем православного Закона Божия в Иезуитском институте (привилегированном среднем учебном заведении). В эти годы деятельность ордена иезуитов была запрещена по всей Европе, и только в России по воле Александра I иезуиты находились на легальном положении.

В 1809 году протоиерей Иоанн Павинский стал духовником великой княжны Екатерины Павловны, младшей и любимой сестры императора Александра. Екатерина Павловна играла довольно важную роль в государственной деятельности, она была близка к ложе, организованной известным немецким масоном Игнатием Аурелиусом Фесслером, а вероятно, и состояла в ней. Это была не совсем обычная ложа. Она была организована специально по воле императора, и Фесслер формально был приглашен в Россию для занятия должности профессора еврейского языка в Санкт-Петербургской духовной академии, а на самом деле – для создания ложи. В нее по приказу Александра вступили видные государственные деятели, в том числе М.М. Сперанский и многие дру-гие – православные, протестанты и католики[1]. Вполне вероятно, что и отец Иоанн Павинский был членом ложи.

В том же 1809 году великая княжна Екатерина Павловна вышла замуж за герцога Петера-Фридриха Георга (Георгия Петровича) Ольденбургского и вместе с ним выехала в Тверь, куда ее муж был назначен генерал-губернатором.

По свидетельству известного иезуита графа Жозефа де Местра, «образ жизни Великой княжны Екатерины в Твери поистине поразителен. По вечерам дом ее похож на монастырь; известный литератор, г-н Карамзин, читает там лекции из русской истории… и особы, которых она удостаивает своим приглашением, не имеют никакого другого развлечения…». В этих вечерах, очевидно, принимал участие и духовник великой княжны.

Всего за 11 дней до изгнания французов из России, 15 декабря 1812 года, герцог Ольденбургский скончался. Овдовевшая великая княжна сопровождала брата в заграничных походах, а ее духовный отец за ней не последовал. 24 декабря 1813 года он был пострижен в монашество и уже через шесть дней назначен архимандритом Ново-Иерусалимского монастыря.

9 марта 1816 года, оставаясь Ново-Иерусалимским архимандритом, отец Иона стал членом Московской Синодальной конторы. 24 августа 1816 года он встречал в монастыре императора Александра I, его приветственная речь была опубликована в Москве отдельной брошюрой. 22 июля 1817 года в Москве митрополитом Августином (Виноградским) отец Иона был рукоположен во епископа Орловского и Севского. 21 июля 1821 года стал архиепископом Тверским и Кашинским, а 26 февраля 1823 года был назначен постоянным членом Синода. С этого времени он находился в Санкт-Петербурге и епархией фактически не управлял. В это время министром духовных дел и народного просвещения был Александр Николаевич Голицын, активно развивалась деятельность Библейского общества. Но и после опалы Голицына летом 1824 года владыка Иона остался в Синоде и столице.

В начале царствования Николая I, 6 ноября 1826 года архиепископ Иона был переведен на Казанскую кафедру – его поменяли местами с архиепископом Амвросием (Протасовым). Скорее всего, назначение нельзя рассматривать как повышение, Казанская кафедра считалась более высокой, чем Тверская, но владыка Иона при этом был исключен из членов Синода. Ходили слухи, что Николай I был недоволен его мистическими увлечениями. Это подтверждается и дальнейшими событиями. Владыка  Иона пробыл на Казанской кафедре всего чуть больше года, но уже успел получить выговор за «смуты в церковной жизни, массовое отпадение от Православия крещеных татар», в чем, разумеется, был совершенно невиновен.

Архиепископ Иона прибыл в Казань в середине января 1827 года и 23 января выступил с торжественной речью, которую обнаружил в архиве Казанской духовной семинарии и опубликовал А.Ф. Можаровский[2]. Впрочем, в этой речи не содержится ничего особо оригинального, она составлена по правилам семинарской риторики.

«Отпадения» заключались в том, что новокрещеные татары, обращенные в православие в 1740-е гг. Конторой новокрещенских дел, подали «На высочайшее имя» 14 прошений за шестью тысячами подписей с просьбой разрешить им «оставаться в магометанстве». Николай I, в отличие от своих предшественников, всегда сам знакомился с прошениями, адресованными ему лично. Он с бюрократической точки зрения воспринял эту акцию как «недоработку» казанского архиерея. Если бы император реально понимал ситуацию, он бы понял, что эти прошения отражают тот факт, что многие тысячи татар, формально считающихся православными, на самом деле давно являются мусульманами.

Кампании по массовой подаче прошений бывали в начале каждого нового царствования, в надежде на нового «доброго» царя. Прошения 1827 года были спровоцированы приговором Казанской палаты гражданского суда по конкретному делу. Некая мусульманская девушка была похищена и насильственно крещена. После освобождения она подала прощение о том, чтобы остаться «в магометанском вероисповедании». Суд, приняв во внимание обстоятельства дела, разрешил ей остаться мусульманкой. Это решение стало широко известно, татары восприняли его как знак благоволения императора к исламу.

«Смутами в церковной жизни» был названо ставшее известным Николаю I массовое, около 4 тысяч человек, собрание марийцев, в основном крещеных, в деревне Варангуш-Яваш Царевококшайского уезда, сопровождавшееся принесением в жертву большого количества животных. Ни Николай I, ни члены Синода не представляли себе, что языческие моления у марийцев совершаются постоянно, и данный случай стал достоянием гласности благодаря «усердию» местной полиции. Но и при этом можно было сообразить, что в «языческих заблуждениях» паствы вряд ли можно было обвинить архиерея, пробывшего на кафедре лишь несколько месяцев.

Владыке Ионе было предписано, «избрав священнослужителей с отличной нравственностью, твердыми познаниями в догматах христианской веры, твердо знающих татарский язык»[3], отправить их увещевать отпадающих крещеных татар. Влаыка Иона писал в Синод, что в Казани нет священников, знающих татарский язык. Виноват в этом в глазах императора оказался он сам. Архиепископа Иону мог ждать перевод на менее значительную кафедру, как его предшественника владыку Амвросия (Протасова) или даже удаление на покой.

3 января 1828 года архиепископ Иона (Павинский) скончался. В Казани он не запомнился: в начале 1870-х гг. старожилы говорили А.Ф. Можаровскому, что владыка Иона все время пребывания в Казани болел и почти не служил. Это находит подтверждение в опубликованных надгробных речах и стихах[4]. В них нет ни живого портрета умершего архипастыря, ни перечисления его заслуг, его даже не называют неожиданно умершим или скончавшимся после тяжелой болезни. Это «безразмерные» речи и стихи, которые можно было сказать над гробом любого архиерея.

Видимо, кафедральный собор еще не был приведен в надлежащий вид после пожара 1815 года. Заупокойные службы и прощание происходили в соборе Спасо-Преображенского монастыря, и потом гроб был захоронен под полом Благовещенского собора, у южной стены, рядом с могилой владыки Павла (Зернова). Это было последнее захоронение в основной части собора.

 

1. Вишленкова Е.А. Религиозная политика: Официальный курс и «общее мнение» России Александровской эпохи. – Казань, 1997. – С. 29-30.

 


2. Известия по Казанской епархии. 1873. – №2. – С. 39-41.

3. Там же. – С. 43.

4. Там же. – С. 44-57.

 

 

 

Святитель Филарет (Амфитеатров Федор Григорьевич) архиепископ Казанский и Симбирский с 25 февраля 1827 года, Казанский и Свияжский с 10 февраля 1832 года по 19 сентября 1836 года.

 


 

Святитель Филарет (Амфитеатров) – один из известнейших деятелей Церкви XIX века. Величие его личности и подвижничества были понятны уже современникам. Вскоре после его кончины появилось много литературы, была опубликована его обширная переписка. Наиболее подробную биографию владыки Филарета в трех томах составил архимандрит Казанского Успенского Зилантова монастыря Сергий (Василевский), по желанию своего духовного отца и наставника владыки Антония (Амфитеатрова), племянника владыки Филарета[1]. При этом выдающиеся качества будущий святитель начал проявлять еще в молодости. Не случайно он был канонизирован как местночтимый святой в Тобольской и Тюменской епархии, где был ректором духовной семинарии. Позже святитель Филарет был причислен и к лику святых, почитаемых Украинской Православной церковью.

 


Деятельность святителя Филарета была чрезвычайно многообразна. В данном очерке его биография будет представлена достаточно кратко, основное внимание будет обращено на деятельность святителя на Казанской кафедре.

Федор Амфитеатров родился 17 апреля 1779 года в селе Высоком Кромского уезда Орловской губернии в семье священника. В 10 лет он поступил сразу во второй класс Орловского духовного училища, а в 1795 году был переведен Севскую духовную семинарию, сразу в богословский класс. В 1797 году он закончил семинарию, благодаря блестящим успехам был оставлен в ней преподавателем. 7 ноября 1798 года епископ Орловский и Севский Аполлос рукоположил молодого преподавателя в монашество, 13 ноября 1799 года он же рукоположил своего постриженника во иеромонаха. В 1802 году указом Синода отец Филарет, которому было всего 23 года, был возведен в сан игумена и назначен ректором Севской семинарии, в 1804 году возведен в сан архимандрита. Но вскоре у него начались столкновения с духовным начальством, которые позже часто встречались в его жизни. Показательно, что при безупречности своей веры и поведения, блестящих преподавательских и проповеднических качествах, способностях администратора, скромности и умении вести себя и с высшими и с низшими, он слишком часто вызывал негативное отношение архиереев. Скорее всего, недовольство вызывала именно та любовь, которую испытывали к отцу Филарету его подчиненные и простые верующие люди, сравнение было не в пользу архиереев. Первым его недоброжелателем стал Орловский епископ Досифей (Ильин), который в 1804 году добился перевода отца Филарета в Уфу[2].

Из хорошей и благоустроенной семинарии, созданной Амвросием (Подобедовым), отец Филарет попал в школу, которая действовала всего три года. Ему пришлось выступить не только в качестве преподавателя и организатора учебного процесса, но и находить здание, набирать учеников, организовывать жилье и питание, комплектовать преподавательский состав. Первые два года пребывания отца Филарета в Уфе епархиальным архиереем был Амвросий (Келембет), который высоко ценил молодого ректора. Но занявший кафедру в 1806 году Августин (Сахаров) вскоре стал преследовать отца Филарета, постоянно посылая в Синод жалобы на ректора. Так как серьезных упущений в деятельности ректора не было, то владыка Августин придирался к мелочам – неправильно составленным документам, перерасходу средств по некоторым статьям и т. д. Дело доходило до полной конфискации имущества ректора в счет претензий епархиального архиерея. Раздражение против отца Филарета приняло у Августина навязчивый характер. Это, наверное, понимали и в Синоде, поэтому в 1810 году отец Филарет без взысканий был переведен в Тобольск. Августин продолжал преследовать его и позже, требуя взыскания с отца Филарета более 5 тысяч рублей, это дело тянулось еще несколько лет.

В Тобольске начальствующим над отцом Филаретом вновь стал владыка Амвросий (Келембет). За три года пребывания в столице Западной Сибири отец Филарет заслужил любовь и уважение семинаристов и верующих, благожелательное отношение преосвященного Амвросия, который в своих донесениях в Синод называл отца Филарета «не человеком, а ангелом во плоти». 2 декабря 1813 года Филарет был вызван на череду служения в Санкт-Петербург и одновременно назначен (номинально) настоятелем Иосифо-Волоколамского монастыря. 15 февраля он стал инспектором Санкт-Петербургской духовной академии. Ректором же столичной академии в это время был будущий знаменитый святитель митрополит Московский Филарет (Дроздов). В должности инспектора отец Филарет пробыл всего полгода, но произвел очень хорошее впечатление на ректора.

Именно по инициативе своего начальника отец Филарет (Амфитеатров) был удостоен ученой степени доктора богословия (хотя прежде он не был и магистром) за заслуги в развитии духовного образования. Владыка Филарет (Дроздов) реко-мендовал своего инспектора на ту же должность в Московскую духовную академию. Формально это не было повышением, но на самом деле обя-занности отца Филарета были более ответственными, чем в Санкт-Петер-бурге. Дело в том, что Московская духовная академия в 1814 году только начинала создаваться довольно сложным путем. Существовавшая со времен царя Федора Алексеевича в Москве Славяно-греко-латинская академия упразднялась, в столице оставалась только семинария, а Московская академия создавалась на базе семинарии в Троице-Сергиевой Лавре. При этом существенно менялись программы и приходилось принимать множество кадровых решений. Первый год отец Филарет руководил Московской академией в должности инспектора (ректора в это время не было), а через год он стал ректором и еще четыре года руководил академией, блестяще вел курс догматического богословия. Ревизовавший академию святитель Филарет (Дроздов) подарил ректору свою панагию.

1 июня 1819 года отец Филарет в Успенском соборе Московского Кремля был рукоположен во епископа Калужского и Боровского. На Калужской кафедре он запомнился как «незабвенный святитель». Именно при владыке Филарете начался подъем будущей всероссийски известной Оптиной пустыни, в которой епископ часто подолгу жил. Именно владыка  Филарет основал Иоанно-Предтеченский скит, в котором позже подвизались многие старцы. Разумеется, большое внимание владыка Филарет уделял Калужской духовной семинарии. 12 января 1825 года он был переведен на Рязанскую кафедру, на которой пробыл три года, причем больше года провел в Санкт-Петербурге в Синоде. 22 августа 1826 года он был возведен в сан архиепископа.

В феврале 1828 года уже второй раз архиепископ Филарет находился в Санкт-Петербурге по вызову Синода. Незадолго до этого Николай I высказывал свое неудовольствие деятельностью архиепископа Ионы (Павинского) в связи с массовой подачей прошений крещеными татарами о разрешении исповедовать ислам и сообщением о многолюдном языческом молении в Царевококшайском уезде. Как уже говорилось выше, представление столичных властей о ситуации в Казанской епархии было ложным. На самом деле подавшие прошение татары давно были мусульманами, а крещеные марийцы постоянно участвовали в языческих жертвоприношениях. Но Николай, получив известие о смерти архиепископа Ионы, решил принимать меры в пожарном порядке. Его выбор пал на святителя Филарета, о котором у императора сложилось положительное мнение. Поэтому 25 февраля 1828 года владыка Филарет был назначен архиепископом Казанским и Симбирским. Он был вызван к императору, который поручил владыке Филарету срочно начать борьбу с отпадениями крещеных инородцев и приказал срочно выезжать в Казанскую епархию, запретив даже заезжать в Рязань для прощания со своей паствой. Уже 25 марта владыка Филарет был в Казани.

Следует отметить, что владыка Филарет фактически проигнорировал указания Николая I. Он не прибегнул к полицейским мерам в борьбе с «отпадениями». Больше того, он предостерегал своего коллегу, вятского епископа Кирилла (Богословского-Платонова), от излишнего административного рвения. Вместо этого он в 1828-1829 гг. много ездил по епархии, посещая в основном инородческие деревни. Напомним, что епархия тогда была очень большой, она включала территорию не только Казанской, но и Симбирской губернии, в которую, в свою очередь, входила и Самара. Во время поездок владыка Филарет много беседовал с инородцами, в некоторых деревнях он заходил в каждый дом. В результате через полтора-два года святитель Филарет прекрасно представлял себе реальную ситуацию, а инородцы для него не были сплошной «темной» массой, как для столичных чиновников и многих архиереев. Владыка Филарет прекрасно представлял себе жизнь, быт, особенности национального характера чувашей, горных и луговых марийцев, мордвы[3], татар-кряшен, новокрещеных татар, в меньшей степени – удмуртов. Достаточно полное представление он имел и о татарах-мусульманах.

Результатом этих поездок стала достаточно цельная концепция мисссионерской деятельности. В ноябре 1829 года владыка Филарет обратился в Синод с несколькими предложениями. За 40 лет до Николая Ивановича Ильминского он, в сущности, предложил тот же путь. Огромное значение святитель Филарет придавал родному языку. Он считал необходимым перевести на все языки Катехизис, Жития святых и распространять эти издания бесплатно. Во время богослужений в инородческих приходах он считал необходимым читать Евангелие и Апостол, Символ веры, «Отче наш» на родных языках прихожан[4].

Святитель Филарет писал в Синод: «Озаботиться нужно воспитанием молодого поколения инородцев в истинах Православной веры. Для сего нужно поручить местным священникам с причтами учить детей на их языках, сначала в домах своих, а потом, когда возрастет число их, в школах при церквах»[5].

Он считал, что огромное значение для успешного миссионерства будут иметь не только внутренние, но и «наружные» (выражение владыки Филарета) аспекты религиозной деятельности – торжественные и красивые службы. У язычествующих, склонных к вере в магию, они будут вытеснять языческие обряды. Святитель Филарет считал, что если инородцы совершают жертвоприношения и магические обряды, добиваясь хороших урожаев, дождя, теплой погоды, то и священники должны совершать молебны в этих же целях.

Владыка Филарет выработал целую программу специальной подготовки духовенства для инородческих приходов. В семинариях должны серьезно изучать местные языки, а Казанская семинария должна была стать специальным центром, сюда для подготовки по инородческим языкам должны были на два года присылать учащихся из других семинарий. Предполагалась подготовка национального духовенства, детей инородцев предлагалось принимать в духовные училища, а потом и в духовные семинарии.

Наконец, владыка Филарет предлагал создать специальные должности миссионеров, свободных от других обязанностей, постоянно разъезжающих по епархии и ведущих миссионерские беседы и богослужения.

Предложения святителя Филарета не были оторванными от реальной жизни духовенства и прихожан. По каждому пункту он предлагал конкретные денежные сметы, прекрасно понимая, что нельзя просто обязать причты учить инородческих детей – этот труд должен оплачиваться. Для привлечения в инородческие приходы лучших семинаристов предлагалось платить им повышенное жалованье. На должности миссионеров он предлагал назначать священников с академическим образованием, тоже с высоким жалованьем. При этом предлагаемые расходы были вполне посильны для бюджета Синода.

Но с предложениями высокопреосвященнейшего Филарета в столице произошло то же самое, что и со многими другими дельными проектами. Они в целом одобрялись, но не выполнялись или выполнялись формально: так, штатные миссионеры были назначены, но ими стали настоятели Седмиезерного, Раифского и Кизического монастырей, разумеется, не освобожденные от своих настоятельских обязанностей. Их миссионерская деятельность сводилась к редким, обычно один раз в год, поездкам по выделенным районам.

В Казанской семинарии было несколько увеличено количество часов по татарскому и чувашскому языкам, но выпускники все же не владели инородческими языками, кроме детей священников и причетников инородческих сел, знавших эти языки с детства. Программа обучения инородцев в духовных учебных заведениях не была выполнена совсем – ведь зачисление в духовные учебные заведения требовало вывода инородческих мальчиков из податных сословий государственных и удельных крестьян, что было совершенно невозможно при Николае I.

Национальные языки в богослужениях не применялись. Синод не отверг это предложение владыки Филарета, но и не одобрил. Под руководством владыки Филарета были осуществлены переводы Катехизиса на чувашский, горно-марийский и луговой марийский языки и изданы, чувашский тиражом 1200 экземпляров, а марийские – по 600. При этом переводы и издание осуществлялись на деньги архиерейского дома – средств от Синода владыка Филарет так и не добился. И дело здесь было не в недостаточной настойчивости казанского архиепископа. Во многих других случаях, о чем речь пойдет ниже, святитель Филарет добился выделения крупных сумм. Скорее всего, в столице просто не поняли важности проблемы. Разумеется, ни копейки не было выделено на обучение инородцев. Синод просто потребовал от священников и причетников инородческих приходов обучать прихожан основам вероучения и русскому языку, не выделив средств на оплату этого труда и не увеличив штаты инородческих приходов. В результате эти требования не выполнялись, впрочем, так же, как и требования об открытии церковно-приходских школ в русских приходах.

Но некоторые успехи все же были достигнуты. В те годы, когда святитель Филарет управлял Казанской епархией, были крещены более 250 мусульман и около двух с половиной тысяч язычников. Но это объяснялось деятельностью самого владыки Филарета, встречи с которым производили огромное впечатление на инородцев.

Казанская епархия к началу 1830-х гг. была весьма велика. По данным на 1829 год в Казанской губернии насчитывалось 411 приходских храмов, а в Симбирской – 605. При этом требовалось массовое открытие новых приходов, так как многие деревни находились очень далеко от церквей. Все это усложняло деятельность архиерея, создавало множест-во проблем. Так, Казанская епархия к этому времени оставалась одной из немногих, в которых лишь часть детей духовенства получала хотя бы минимальное духовное образование, а большинство священников рукополагалось «из необучавшихся». Уже в первый год своего назначения владыка  Филарет стал добиваться создания новой Симбирской епархии. Вопрос решился далеко не сразу. Долгое время Синод предлагал вместо открытия новой епархии назначить викарного архиерея. Но владыка Филарет добился своего.

В начале 1832 года принципиальное решение об открытии новой епархии было принято, а 10 февраля 1832 года на Симбирскую кафедру был рукоположен епископ Анатолий (Максимович). Таким образом, епархия архиепископа Филарета уменьшилась более чем вдвое, ее составляла только Казанская губерния.

Очень много владыка Филарет сделал для развития духовного образования в Казанской епархии. К началу его управления епархией Казанская духовная семинария представляла собой очень большое учебное заведение, в ней по программе духовного училища в 1828 году учились 482 человека, а по программе семинарии – 852, и они составляли меньше половины всех детей духовенства соответствующего возраста. Для остальных просто не было места. Хотя семинария занимала большой комплекс зданий, в ней не хватало помещений. Один из классов находился в подвале без окон, другой занимался в столовой. Очень тесно было и в жилых комнатах, отдельные кровати, на которых спали учащиеся во времена «старой» академии, в спальнях старших были заменены сплошными нарами, младшие учащиеся спали на кроватях по двое. Но больше половины учащихся жили на квартирах, как правило, в ужасных условиях.

Уже через год после прибытия владыки Филарета в Казань начались серьезные изменения к лучшему. В 1829 году были открыты духовные училища в Свияжске, Чебоксарах и Чистополе. Хотя Симбирская епархия и открылась в 1832 году, но семинария в Симбирске появилась только через восемь лет. Но именно владыка Филарет, а не Симбирский епископ Анатолий, добился открытия в 1833 году духовных училищ в Сызрани и Самаре.

В 1832 году Синод выделил средства на приобретение дома для Казанского духовного училища, в этом же году был куплен дом, принадлежавший дворянской семье Геркен, недалеко от Казанского Богородицкого монастыря. В 1834 году Казанское духовное училище было переведено в это переоборудованное здание, рядом с которым владыка  Филарет на собственные средства (2000 рублей) построил еще один двух-этажный кирпичный дом. Таким образом, в комплексе зданий на улице Воскресенской осталась только семинария, а все мальчики из семей духовенства получили возможность учиться. Общая сумма, выделения которой святитель Филарет добился от Синода на строительство и покупку здания для духовных училищ, была весьма велика – 360 тысяч рублей.

Успехи, достигнутые владыкой Филаретом в административных преобразованиях управления епархией, кадровой чистке консистории, реформе епархиальных духовных школ, выглядят особенно необычно на фоне того, что в целом происходило в эти годы в России. Бездушная бюрократическая машина, которая стала складываться в Российской империи в последнее десятилетие правления Александра I и окончательно утвердилась при Николае I, душила любую инициативу и не давала развернуться серьезным делам. Любая мелочь нуждалась в утверждении множества инстанций, вплоть до самого императора, и даже самые безобидные и вроде бы одобряемые властями действия в результате не разрешались, даже если никто не высказывался против. За все годы правления Николая I в стране не было открыто ни одного университета, появилось не более пяти новых гимназий. Десятилетиями не принимались окончательные решения по сравнительно несложным судебным делам. Очень часто обвиняемых в нетяжких преступлениях отпускали через два-три года без суда после того, как они уже отбыли максимальные сроки, к которым могли бы быть приговорены.

Все это в полной мере касалось и «Ведомства православного исповедания». При Николае в России не появилось ни одного нового монастыря. Три предыдущих казанских архиерея добивались от Синода средств на восстановление архиерейского дома в Кремле, но не добились из-за того, что еще в 1788 году Синод принял постановление о том, что архиерейские дома должны строиться и ремонтироваться «из штатных сумм». Теперь Синод из-за бюрократизации не мог отменить даже собственное постановление. Взяточники и казнокрады, сидевшие в Казанской консистории при архиепископе Павле (Зернове), продолжали сидеть и через 12 лет при Ионе (Павинском). Тем более невозможным выглядело то, чего добился владыка Филарет – создание новой епархии, открытие семи новых духовных училищ, чистка, сокращение кадров и изменение административной структуры консистории[6].

Владыка добился и выделения средств на кремлевский архиерейский дом, но деньги поступали медленно. Архиепископ, приезжая в Казань, жил в Спасо-Преображенском монастыре, но оставил своему преемнику Владимиру (Ужинскому) наполовину достроенный архиерейский дом.

В Казани проявлялись те же достоинства владыки, которые отмечались и во всех остальных местах его служения, – при всей своей доброте и внешней мягкости он мог быть весьма настойчивым и добиваться своего в самых высоких инстанциях.

Еще легче высочайший духовный авторитет святителя Филарета способствовал решению множества вопросов внутриепархиального масштаба. Он в личных беседах побуждал многих состоятельных дворян и купцов проявить заботу о конкретных храмах и монастырях. Так, «к дарованию средств на обновление» Успенского Зилантова монастыря Филарет расположил одного из богатейших помещиков Казанской губернии Евграфа Алексеевича Лебедева[7]. Он же сумел освободить Успенский Зилантов монастырь от обременительной для него заботы о Храме-памятнике над могилой воинов, павших при взятии Казани. По его предложению попечение о памятнике взяла на себя Казанская купеческая управа (орган сословного самоуправления), а Зилантов монастырь теперь обеспечивал только богослужения.

Таким же образом решались и многие другие вопросы. По благословению святителя Филарета купец Сергей Евграфович Павлов на свои средства построил в Адмиралтейской слободе Екатерининскую (Боголюбскую) церковь, состоятельная вдова дворянина Надежда Ивановна Саврасова выделяла большие средства на обновление Макарьевской пустыни и поддержание в нормальном состоянии многочисленных храмов города Свияжска – в городе было много храмов и приходы были очень малолюдными.

27 июня 1836 года архиепископ Филарет был вызван для присутствия в Синоде. В указе императора Николая I не говорилось о том, что он больше не вернется в Казань, но дворянская и духовная общественность, очевидно, знала, какие намерения существовали в столице. Святителя Филарета провожали очень торжественно. Купец Прибытков  9 июля дал в своем доме обед на 500 человек. Точная дата отъезда владыки Филарета из Казани неизвестна, скорее всего, он покинул город 11 или 12 июля 1836 года. Предположения казанцев о том, что они не увидят своего любимого архипастыря, оправдались. 19 сентября 1836 года архиепископ Филарет был назначен на Ярославскую кафедру, а архиепископом Казанским и Свияжским стал Владимир (Ужинский).

Намерения императора Николая I вскоре изменились. Владыка Филарет так и не выехал в Ярославль. 18 апреля 1837 года он был назначен митрополитом Киевским и на этой должности пробыл 20 лет. Его деятельность в Киеве заслуживает отдельного описания. Сам святитель Филарет и его деятельность вызывали одобрение и уважение со стороны и архиереев, и светских начальников, и духовенства, и учащихся, и, самое главное, простых верующих. Многие истории из жизни Киевского митрополита Филарета, запомнившиеся на многие десятилетия, блестяще описал Николай Семенович Лесков в своих очерках «Владычный суд» и «Мелочи архиерейской жизни».

Будучи очень деятельным и умеющим добиваться своего руководителем, он запомнился необыкновенной добротой и молитвенным подвижничеством. 13 августа 1841 года он тайно принял схиму в Голосовской пустыни. Среди прочих забот владыка Филарет не забывал и своих родственников, причем заботился не только об их благополучии, но и достойном воспитании. Его двоюродный брат Яков Кузьмич стал профессором Киевской духовной академии, уважаемым не благодаря своему родству с правящим архиереем, а за свое прекрасное преподавание и духовное подвижничество. У владыки Филарета было пять племянников[8], двое из них стали профессорами духовных академий[9], а трое – архиереями, в том числе будущий архиепископ Казанский и Свияжский Антоний (Амфитеатров).

Святитель Филарет скончался 21 декабря 1857 года и был похоронен, по его воле, в надпещерной церкви Воздвижения Креста Господня. Его мощи были обретены в 1994 году и перезахоронены в Дальних пещерах.

 

1. Архимандрит Сергий (Василевский). Высокопреосвященнейший Филарет, в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), Митрополит Киевский и Галицкий, и его время. – Казань, 1888. – Т. 1-3. Эта книга в 2000 году была переиздана в издательстве Сретенского монастыря.

 


2. Во многих жизнеописаниях святителя Филарета при описании этого периода его деятельности содержатся недоразумения: его якобы отправляют в Оренбург и т. д. Дело в том, что губерния называлась Оренбургской, но ее центр находился в Уфе. Уфа же стала местом пребывания Оренбургского епархиального архиерея (епархия создана в 1799 году) и Оренбургской духовной семинарии (создана в 1804 году). Епархия разделилась на Оренбургскую и Уфимскую в 1859 году, вскоре после разделения губерний.

3. В Казанской губернии мордвы было немного, но в Симбирской губернии она составляла более 10% населения.

4. Как известно, святитель Филарет выступал категорически против переводов Священного Писания на русский язык, считая, что перевод будет неполноценным. Вместо этого он предлагал уделять больше внимания изучению славянского языка. Но, как видим, отношение святителя Филарета к инородческим переводам было иным. В этом Филарет тоже был предшественником Николая Ивановича Ильминского, который занимался как переводами Священного Писания на инородческие языки, так и составлением программ и учебников по славянскому языку для русских церковно-приходских школ.

5. Цит. по Сергий (Василевский). Указ. соч. – Т. 2. – С. 65.

6. Преобразования, совершенные владыкой в консистории, подробно описаны в книге архимандрита Сергия (Василевского). Они были эффективны, но крайне скучны в описании, и мы не сочли необходимым их изложение.

7. Рощектаев А. История Свято-Успенского Зилантова монастыря, что на Зилантовой горе города Казани. – Казань, 2004. – С. 175.

8. Почитание митрополита Филарета было настолько распространено в России, что двое его племянников, детей его сестер, приняли фамилию своего дяди, поэтому в разных Православных словарях и энциклопедиях называются шесть Амфитеатровых.

9. Яков Козьмич Амфитеатров (1802-1848), профессор Киевской духовной академии, Егор Васильевич Амфитеатров (1815-1888), профессор Московской духовной академии.

 

 

 

Владимир (Ужинский Василий Кононович) архиепископ Казанский и Свияжский с 19 сентября 1836 года по 1 марта 1848 года.

 


 

Василий Кононович Ужинский родился 22 марта 1777 года в Ужинском погосте Валдайского уезда Новгородской губернии – погостами в северо-западной России тогда назывались не села и не деревни, а населенные пункты при церквах, в которых жили только семьи духовенства. Он приходился дальним родственником архиепископу Варлааму (Денисову). Отец будущего казанского архипастыря был пономарем, Василий рано остался сиротой и все годы учебы провел в крайней бедности.

 


Он учился в Валдайском духовном училище, в 1790 году перешел в Новгородскую духовную семинарию. В 1792 году Новгородская семинария была закрыта, и лучшие ученики были переведены в Александро-Невскую семинарию в Санкт-Петербурге. В 1797 году столичная семинария была преобразована в Санкт-Петербургскую духовную академию. Василий продолжил свое образование. По его собственным словам, большое влияние на формирование его богословских взглядов оказали профессора архимандрит Антоний (Знаменский) и будущий казанский архипастырь Амвросий (Протасов). По одним данным, он закончил высший богословский класс в 1800 году и стал преподавателем в младших классах, по другим – учился до 1803 года. Но, так или иначе, в 1803 году он перешел преподавателем в восстановленную Новгородскую семинарию.

Василий собирался жениться, принять сан и перейти на приходскую службу, но решил принять монашество после того, как его мать увидела сон, в котором ее сын без лестницы поднялся внутри церкви до паникадила, а потом и до купола. При этом новопостриженный инок собирался удалиться в отдаленный монастырь, отказаться от священничества и архиерейства. 26 мая 1807 года в Новгороде епископ Старорусский Евгений (Болховитинов) постриг Василия в монашество. Он же отговорил монаха Владимира отказываться от училищной службы, а в дальнейшем – и от архиерейства. Но о стремлении к уединенной подвижнической жизни монах Владимир высказывался и позже, уже будучи на Казанской кафедре. В 1807 году он был рукоположен во иеромонаха, 7 февраля 1808 года назначен префектом Новгородской семинарии, 19 июня 1809 года стал ректором Новгородских духовных школ (Новгородской семинарии со всеми приписанными к ней духовными училищами), в 1811 году был возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем Деревяницкого монастыря, позже был переведен в Антониев монастырь, потом в Иверский, а 1819 – в самый главный в Новгороде Юрьев монастырь. Но эти настоятельские должности были, в основном, номинальными, на самом деле архимандрит Владимир (Ужинский) продолжал руководить Новгородской духовной семинарией. В 1814 году семинарию инспектировал святитель Филарет (Дроздов). Он высоко оценил и уровень преподавания в семинарии, и деятельность ректора.

11 мая 1819 года митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Михаил (Десницкий) рукоположил отца Владимира во епископа Ревельского, викария Санкт-Петербургской епархии. Наименование «Ревельский», то есть Таллинский, было условным. На самом деле владыка Владимир (Ужинский) стал помощником Санкт-Петербургского митрополита, ему приходилось вращаться в придворных кругах. Епископ Владимир оказался в столице в сложное для Церкви время, когда император Александр I увлекался мистицизмом и огромное влияние на него оказывал князь Александр Николаевич Голицын. С 1817 года Голицын был министром духовных дел и народного просвещения, то есть сосредоточил в своих руках руководство Русской Православной Церковью, другими основными конфессиями и системой образования. Активно развернулась деятельность Библейского общества по переводам Священного Писания на разные языки, в которую принудительно вовлекали архиереев. Пользовавшийся ранее влиянием архимандрит Фотий (Спасский) оказался в опале.

Епископ Владимир (Ужинский) отрицательно относился к далеким от Православия формам мистицизма и явно протестантскому характеру деятельности Библейского общества, но не показывал этого открыто. Он оказывал помощь Фотию, помещенному «под надзор» в Деревяницкий монастырь под Новгородом (Новгородская губерния входила в Санкт-Петербургскую епархию), своей властью ослабил условия его заточения, хотя это и было рискованно.

12 апреля 1822 году владыка Владимир был назначен епархиальным епископом Курским и Белгородским.

В 1824 году ситуация в столице изменилась. Теперь Голицын был в опале, а архимандрит Фотий стал пользоваться большим влиянием, Библейское общество было распущено. Но епископ Владимир не воспользовался хорошим отношением нового императорского советника по духовным делам, и его карьера шла своим чередом. 15 марта 1828 года он был вызван из Белгорода в Санкт-Петербург на год для присутствия в Синоде. Но на самом деле его деятельность в Синоде продолжалась два с половиной года, и в Курскую епархию владыка Владимир не вернулся.

21 марта 1831 года он был назначен архиепископом Черниговским. В Чернигове проявил себя как строгий администратор, стремился к ликвидации многих местных особенностей в организации церковного управления и приходской жизни, оставшихся от времен относительной «автономии» украинских губерний и епархий. Владыка Владимир завершил многие дела о недостойном поведении священнослужителей и церковнослужителей, накопившиеся при предыдущих архиереях за много лет, причем многие представители духовенства были лишены санов и должностей, отданы в солдаты. Новый архиерей преобразовал управление епархией по великороссийскому стандарту, создав вместо дикастерия консисторию. Ежегодно архиепископ Владимир совершал длительные поездки по епархии (кроме 1833 г., когда был тяжело болен). В соответствии с местными традициями поездки архиерея были своеобразной формой «полюдья» – сбора дани с приходов в виде дорогих подарков. Владыка Владимир категорически запретил подарки и бытовавшую до этого складчину духовенства. Во время объездов он много служил и произносил проповеди, полемизировал со старообрядцами.

19 сентября 1836 года владыка Владимир был назначен архиепископом Казанским и Свияжским. Всего за месяц до этого, 20-21 августа, в Казани, остававшейся тогда без архиерея (архиепископ Филарет находился в Санкт-Петербурге и вопрос о его переводе на другую кафедру был решен), побывал император Николай I. Побывав в Благовещенском соборе и осмотрев территорию кремлевского архиерейского дома, Николай приказал снести зимнюю Богородице-Рождественскую церковь, расширить Благовещенский собор и сделать его теплым и достроить, наконец, архиерейский дом в Кремле. Средства на все это были выделены, а руководить работами пришлось вновь назначенному архиерею.

Уже через год владыка Владимир переехал в Кремль, а в 1841 году завершились работы по перестройке Благовещенского собора. С этого времени архиерейские служения в кафедральном соборе стали повседневным явлением. Службы архиепископа Владимира, всегда сопровождавшиеся проповедями, привлекали большое количество верующих. В 1838 году он был вызван для присутствия в Синоде, которое вновь затянулось на два года. Но по возвращении в Казань владыку Владимира вновь ждали тяжелые заботы.

24 августа 1842 года в Казани был невиданный ранее пожар, пострадали почти все городские храмы, в том числе кафедральный Благовещенский собор, расширение которого завершилось лишь два года назад, Петропавло